|
По одной, манки – продукт генетических экспериментов с какими-то животными, отчасти напоминавшими людей. Опыты проводились в Эру Взлета и были неудачными, но нескольким особям удалось сбежать. Вряд ли это так – ведь манки водятся под каждым куполом, и значит, их расселили специально и целенаправленно. – Мадейра высветил полоску таймера, пробормотал: – Через пару часов доберемся… – и продолжил: – Есть другая версия, более похожая на правду. Согласно ей, манки были рабочей силой, которую производил «Геном», предшественник «ГенКона». Другой концерн, «Биоинженерия», являлся создателем джайнтов и победил в конкурентной борьбе. У манки были свои преимущества – они размножались естественным путем, однако их нельзя чипировать, и нрав у них тяжелый. Джайнты, продукция «Биоинженерии», сильнее и послушнее… В конечном счете «Биоинженерия» вышла победителем и поглотила «Геном», еще в первом столетии Пака. Точнее, оба концерна слились в нынешний «ГенКон».
– А манки? – Их было много, и потому решили не уничтожать их в куполах, а загнать в Отвалы. Предполагалось, что с ними расправятся крысы. – А оказалось, что они друг друга стоят, крысюки и манки, – добавил я. Трейн плавно скользил в магнитных кольцах, движение почти не ощущалось, и я погрузился в полудрему, какая бывает на грани яви и сна, в те мгновения, когда еще слышишь сон-музыку, но уже отключился от реальности. Плохо помню свои грезы; кажется, виделась мне Поверхность, такая, как ее описывал Дакар: синее небо, яркое солнце, озеро с впадающей в него рекой и зеленый лес, шелестящий под ветром. Я – или, вернее, мой дух, исторгнутый из тела, – парил в необъятной вышине, любуясь этой благодатью, тогда как телесная оболочка, закованная в панцирь, обвешанная оружием, мчалась в ящике из триплекса. В снах весь мой мир, все восемьсот тридцать шесть гигантских поселений казались мне такими же ящиками, и я испытывал искреннее удивление – можно ли жить в них век за веком, в замкнутом пространстве, под плотными крышками куполов?.. Наверное, это говорила во мне генетическая память, а если так, то прав Дакар: наши предки обитали на Поверхности. Я приоткрыл глаза, услышав громкий возглас Хингана: – Задница крысиная! Чтоб мне всю жизнь компост жрать! Да ты, парень, меня обобрал! Восемь монет! – Хрр… – прохрипел Дамаск. – Дев-вять! Они заспорили. Эри сдвинула маску, свернула ее и спрятала под броню. Мадейра высветил таймер: – Прибываем. Там большая полость под заводом, пункт загрузки, а к скафам ведет лифт. Древний лифт, но работает. В зоне торможения трейн слегка потряхивало – сейчас он мчался сквозь последние кольца, сбрасывая скорость. Мы поднялись, взвалили на спины баллоны, сумки и остальное снаряжение; потом, не сговариваясь, встали парами: Хинган с Дамаском, Эри с Дакаром и я с Мадейрой. Световой шарик, висевший под цилиндрическим сводом вагона, начал меркнуть, и Эри подбросила еще один. Яркий выплеск света заставил меня прищуриться. Трейн остановился, крыша вагона со скрипом разошлась, и тут же, пронзительно лязгнув, сдвинулась крышка бортового люка. Мы шагнули на каменную поверхность, терявшуюся в беспросветной тьме, и замерли, осматриваясь и принюхиваясь. Вокруг царила тишина. Перрон под нашими ногами был прочным и шероховатым, без тетрашлакового покрытия – похоже, его вырубили прямо в коренной породе, в сером граните с белыми искрами кварца. – Свет! – распорядился я. |
