Весь оставшийся день Брэнуэлл не находил себе покоя. С час он просидел в своей комнате, пытаясь переводить оды Горация, но его пальцы так дрожали, что он не мог удержать перо, а мысли то и дело возвращались к предстоящей встрече Эмили с миссис Фленсинг. Он все еще мог устроить так, чтобы она не состоялась, — и проиграть, о да, на сей раз уже безвозвратно лишиться доступа в потаенный колдовской мир и сделаться обреченным закончить жизнь в унылой безвестности, зарыв свои таланты в землю.

Ближе к вечеру он передал Джону Брауну, камнерезу и церковному пономарю, записку, в которой просил его принести в переулок около кладбища джина на пять пенсов, напялил пальто и поспешил на улицу. Кружку со спиртным он, незаметно для сестер, принес в свою комнату и, опрокинув в себя пойло одним глотком, лег на кровать и закрыл глаза.

Но сон никак не шел к нему. Стоило закрыть глаза, как ему являлось то зрелище, которое он на протяжении мгновений видел минувшей ночью возле Понден-кирк: его собственное тело, стоящее на несколько ярдов ниже по склону и устремившее ему в глаза тяжелый взгляд, и рука, детская рука, которой Брэнуэлл пытался заслониться от этого невыносимого взгляда.

Миссис Фленсинг сказала, что вчера «одноглазым католиком» был убит «регент-предводитель племени». Имел ли ночной спектакль отношение к этому событию? Просто не мог не иметь! Но ведь мертвое тело, церемониально преданное огню, принадлежало какой-то странной уродливой собаке.

«Регент-предводитель племени»…

И ужасный, хоть и маленький, мальчик в грязных лохмотьях — Брэнуэлл не раз видел его в снах, а однажды и наяву, на кладбище, где он, босой, стоял в снегу и, возможно, вчера на том же кладбище, но он рассыпался стаей ворон, прежде чем Брэнуэлл смог пристально рассмотреть фигуру. Он всегда являлся в образе ребенка.

Он восстановил в памяти вчерашний разговор с миссис Фленсинг:

«И какое же место предполагается для меня в этой… нашей… компании?»

«Полагаю, высокое».

Высокое положение… в компании чертей.

В той самой компании, которая проводила похоронный обряд на Понден-кирк — в незапамятно древней церкви Понден; в этой компании был мужчина — не то человек, не то зверь, и ребенок, который не растет, но способен меняться сущностями с другими людьми, компания, в состав которой его ввели одиннадцать лет назад, окрестив при помощи ножа-диоскуров.

Если он сейчас попытается устраниться от всего этого, то его, по всей вероятности, убьют! А вот если он посодействует им и если воображение позволит Эмили увидеть все выгоды этого, несомненно темного, могущества и блеск…

И даже если она откажется от раскрывающихся возможностей, то все равно должна ради него согласиться на обряд — такой мелкий! — состоящий в том, что ее уколют в ладонь диоскурами. После этого она будет в полном праве обозвать случившееся его никчемными иллюзиями, выкинуть из головы и вернуться к своей безмятежной жизни, состоящей из уборки, приготовления пищи и царапания бессвязных, никому не нужных рассказов.

Он вспомнил также и о своем лживом заверении, что, дескать, миссис Фленсинг имеет связи с издателями. Но ведь каких-то связей в Лондоне у нее просто не может не быть.

Насколько он знал, все три его сестры растрачивали скудные литературные способности, которые у них могли быть, на короткие мелодраматические рассказы — точнее говоря, наброски, — действие которых разворачивалось в воображаемых странах, которые они все вместе выдумали в детстве.

А вот он, Брэнуэлл, уже приступил к написанию настоящего романа, которому дал название «И изможденные обретают отдых». Он творил в те промежутки, когда не был слишком пьян или подавлен, и выяснил, что написание романа совсем не такое простое дело, как он однажды похвастался другу: «Сидишь, покуриваешь сигару, напеваешь и записываешь, что придет в голову», но, так или иначе, он исписал изрядную стопку страниц, и если миссис Фленсинг не будет возражать, то он бросит эту деревню с привидениями, переедет в Лондон, а там, несомненно, с ее помощью сможет наконец найти издателя, который с благодарностью примет его роман.