– Тиберик! – вскрикнула она. – Ох, Тиберик… Пожалуйста, умоляю вас, давайте заедем… Он же совсем маленький, он пропадет один!

Молчание. Лицо приора окаменело, и он как будто ничего не слышал, смотрел куда-то сквозь нее.

– Ниат, вы благородный человек, пожалуйста, не отказывайте!

И понимая, что еще немного, и они окажутся слишком далеко от Горчичного проулка, чтобы возвращаться, Алька скатилась с дивана на пол и бухнулась перед застывшим словно изваяние приором на колени.

Он, будто проснувшись, смерил ее тяжелым взглядом. В потемках глаза казались совершенно черными и злыми.

– Перестань. Не раздражай меня. И без того тошно.

– Вам же ничего не стоит заехать… – пробормотала Алька, окончательно теряясь.

С головокружительной скоростью она погружалась в вертящуюся воронку беспросветного отчаяния. Нет, он ни за что не согласится. Не послушает… Но что тогда остается?

– Ниат Эльдор, – прошептала она, ловя его взгляд, – умоляю…

Он молча пожал плечами и вздохнул, как будто Алька была не более чем надоедливой зверушкой. А она, вконец уверившись, что от этого бесчувственного бревна не дождешься и капли сострадания, юркой змейкой извернулась, дернула ручку двери экипажа и на полном ходу вывалилась на дорогу. Подняться и рвануть в нужном направлении было сущей ерундой. Алька вскочила, озираясь, увидела проем между соседними домами и припустила туда.

– Стой, дура! – неслось из-за спины, но она не слушала.

Она доберется до Тиберика, чего бы это ни стоило. Она обещала маме заботиться о нем, обещала…

Улица, ряд каменных домов внезапно крутнулись перед глазами, рассыпаясь осколками, затылок окатила жаркая волна боли. И каким-то образом Алька поняла, что лежит на мостовой, опрокинувшись навзничь, и совершенно не может пошевелиться. Не ощущалось власти над телом, ее желания жили отдельно, а руки-ноги были как кучка мягких тряпочек. Высоко над головой в осенней синеве медленно плыло пышное облако, словно ком хлопковой ваты. Потом рядом появилась черная фигура.

– Ошейник, – невозмутимо сказал приор. – Ты не убежишь. А в следующий раз я тебя просто задушу, и плевать я хотел на судью Брисса и на дурацкие правила этого городишки. Вставай. Брата твоего я уже забрал.

– Так почему же… сразу не сказали, – мяукнула Алька. Прозвучало жалко, как у голодного котенка.

– Я не обязан отчитываться, – нахмурился приор, – тем более перед собственной, хм, рабыней.

Алька несмело шевельнулась. Чувствительность возвращалась. А вокруг уже собиралась толпа зевак, трепетали шепотки на ветру: двуликая, двуликая. Если бы могла, срезала бы кожу на щеке к крагхам, только бы не светить этой чернильной гадостью.

Она села, сжала руками голову, затем снова посмотрела на приора и просипела:

– Тогда позвольте мне зайти туда. Там осталась очень ценная для меня вещь.

Он приподнял бровь, гладкую, перечеркнутую старым шрамом. Когда-то кожу там рассекли, и было видно, что рану зашивали кое-как.

– Пожалуйста, – шепнула Алька, уже ни на что не надеясь.

– Хорошо, пойдем, – внезапно буркнул приор Эльдор. – Только быстро. Здесь совсем недалеко.

И, не говоря больше ни слова, пошел вперед. Экипаж остался ждать. Алька торопливо поднялась и потрусила следом.

Выглядело все это, наверное, отвратительно. Все равно как собачонка за хозяином.

«Ну а что, и ошейник имеется». – Она потрогала кожаный обруч.

Ее пошатывало, улица то и дело угрожающе кренилась то в одну сторону, то в другую, но Алька мужественно дошла до Горчичного проулка.