Девица в самом деле задыхалась по полной программе: шейные вены набухли, губы посинели, стали цианозными, сознание ухнуло в никуда.

События развивались по-прежнему стремительно и как бы параллельно.

Как бы параллелями полнилась голова и у Мальковича – не пересекалось там ничего, ничего не связывалось воедино, всё текло и размывалось. Вокруг всё так солнечно, ясно так и ласково, день промыт, как стекло, на пригреве беленький «рафик» синеньким подмигивает, симпатичный медицинский задок в кокетливом разрезе лайкрой золотится в лад первым осенним листочкам на тротуаре.

Всем была хороша картинка, но что-то она Мальковичу напомнила, что-то очень и очень неприятное. Но пока параллельные пересекались и закорачивались, пока он уразумел что к чему, перескочив перекресток и на развороте перепуская всех встречных-поперечных, Вежина не только выскреблась из кабины, но уже и дверь в карету за собой захлопнула.

Девица без сознания распласталась на носилках, ее и без того коротенький халатик задрался и распахнулся, открыв, к удовольствию похотливого Михельсона, белые шелковые трусики с кружевами. Киракозову было не до зрелищ; сообразительный Родион Романыч заранее выудил из ящика «трахнабор» со всем необходимым для трахеотомии, сам был уже на взводе и ждал команды. Предельно сосредоточенная Вежина, не говоря ни слова, нависла над больной, секунду примерилась, вдохнула и полоснула припасенным скальпелем по горлу; обильно брызнула кровь.

Закороченный Малькович, сжигая служебную резину, со скрежетом развернулся, но тут же застрял под светофором в крайнем левом ряду. Пока он ерзал и таращился, вцепившись в руль, любопытствовавший Михельсон, напротив, при виде крови закатил глаза, зазеленел, обмяк, отвалился от переборки и в обмороке потек по сиденьям. Родион Романыч между делом догадался задернуть шторку на фортке… На светофоре к красному добавился желтый, «Волга» с ревом сорвалась с места, подрезав новенький «жигуленок». Позади взвизгнули тормоза, заскрежетала жесть, посыпались стекла.

Вежина, напрочь забыв дышать, споро резала – кожа, жировая клетчатка, соединительная ткань, дальше два хряща и между ними связка. Ее и нужно рассечь, чтобы специальную канюлю, изогнутую металлическую трубку с упором, ввести в дыхательное горло. Фельдшер Киракозов четко, будто ассистировал не в первый раз, убрал тампонами кровь вокруг разреза, доктор Вежина рассекла связку, канюля встала без проблем; девочка задышала; Малькович забарабанил в дверь.

Больная дышала, в дверь ломились. Диана наконец выдохнула, вдохнула, распахнула дверь и не целясь попала в Мальковича. Приложила от души, ненароком хватила метко, ненавязчиво обеспечив коллег-травматологов еще одним клиентом. Он отвалился, схватившись за голову, взбешенная Вежина вышла – страшная, чуть подрагивающая, раздувающая ноздри на манер норовистой лошади; сама вся красная, вся в крови снизу доверху, в руке скальпель окровавленный – и Мальковичи кровавые в глазах…

С такого выхода не то что какой-нибудь воздушной бабушке-старушке, тут даже двум крайне неприятным приземленным молодым людям ойкнулось, которые подперли элкаэсную «Волгу» своим свежепобитым «жигуленком» и кое-как выдавили оттуда собственные габариты. Конфликтный день продолжался.

Дело шло заведенным порядком. Врачебный коллектив поликлиники в партере актового зала по возможности занимался своими делами, равно как и комиссионный президиум на подиуме: грамотная Василиса Васильевна красивым почерком вела протокол с заготовленными впрок решениями, кардиолог Кривошей на школьной промокашке рисовал квадраты и крючочки, председательствующая Женни Бонифатовна Раздаева, ровесница, между прочим, Ивана Васильевича, мерно кивала, глядя сквозь бифокальные очки немигающими глазами на затравленного, прямо-таки заживо ощипываемого доктора Птицина.