Отек наползал на горло, больную нужно было срочно госпитализировать. Киракозов по телефону уже запрашивал место.

– Это что, в самом деле так страшно, да? – Губы у парнишки побелели и дрожали. – Да, скажите, очень опасно? Она что, даже умереть может?.. Учтите, я ее одну не отпущу, я с вами в больницу поеду! Мы ведь нездешние, приезжие мы, оба из Тамбова, – зачем-то сообщил он, но Вежину сейчас меньше всего интересовала отечественная география.

– Да хоть из Могилева, на здоровье! Что тебе, жена твоя уже надоела? Ты похоронить ее хочешь? Дорогое, между прочим, удовольствие. Ах, не хочешь! А коли нет, так никаких «с вами»! – отрезала она. – Никуда ты с нами не поедешь. В машине тесно, ты нас по рукам и ногам просто-напросто свяжешь, если в дороге что-нибудь делать придется. – Она переложила в кармашек халата одноразовый скальпель и закрыла чемодан, поглядывая на девицу с тревогой, нарастающей пропорционально отеку. – Спаси и сохрани, конечно… Но и в любом случае нечего тебе пока в больнице делать, там уж как-нибудь без тебя управятся. А чем без толку психовать, ты лучше сейчас же в травмпункт чеши, кожу на лобешнике зашить надо, чтобы заметного шрама точно не осталось, а то будешь им потом всю жизнь сиять… Вот после этого уже спокойно к жене в больницу приедешь, одежду привезешь. Даша твоя, Бог даст, как раз к тому времени в порядке будет. Усек? – Он механически кивнул, едва не всхлипнув, отзвонившийся Родион Романыч на пустой сигналке наспех чиркнул для него название и адрес больницы. – Всё, поехали!

Вежина и Киракозов слаженно подхватили красную девицу под руки, и, как она была в легкомысленном халатике, так спешно, не теряя ни минуты, повлекли ее вниз к карете.

События развивались быстро, как сам отек Квинке.

– Миха, на Литейный в Мариинскую, гони! – Михельсону от такого ужика-ужастика с изящными ножками икнулось, а «рафик» завелся с полуоборота. – Цветомузыку врубай! – Пространство узкой темной подворотни с трупными пятнами отвалившейся штукатурки по стенам заполнилось мигающей, как на дискотеке, пляшущей синевой и скулящим воем сирены. – Ходу, Миха, ходу! Жми как можешь!!

Михельсон послушно поднажал прямо на разрытом участке. На декабристском бездорожье машину трясло и бросало так, что Диана в кабине, сидя сикось-накось, чтобы в карету поглядывать, всех тамбовских волков – по поговорке, к слову пришлось, – всех до единого поштучно-поименно перебрала и всем скопом вместо собак на неповинного ездилу повесила; закаленный товарищ Михельсон, выжимая педали, не зло, но так же изобретательно огрызался.

– Ты что, Динка, с цепи сегодня сорвалась?! – Миха перед очередной колдобиной ненароком надавил на газ, фельдшер и больная в карете закувыркались пуще прежнего. – Ох и горазда же ты лаяться! И складно же у тебя получается, аж завидки хватают! Молодец, хорошо! Правда-правда, о-го-го чешешь, славно язычком трудишься, очень у тебя инструмент хорош! Но ты бы его поберегла, попридержала бы всё-таки, ведь подпортишь сдуру рабочий орган, запросто откусишь!

– Ужо, щёвт вожми! Ужо подповтила! – Воющая машина со скрипом и лязгом выпрыгнула на нетронутый асфальт, и Вежина, морщась и потирая ушибленный локоть, чуть сбавила обороты. – Откусить еще не откусила, но прикусила твоими молитвами знатненько… И ведь надо же – второй раз подряд за сегодня! К дождю всё делается, не иначе… Ась?!

Больная в карете захрипела, будто силясь засмеяться, встревоженный фельдшер Киракозов резко подал голос:

– Дина, приехали! – Внимательная доктор Вежина среагировала одновременно с ним:

– Миха, стой! – Послушный Михельсон, едва проскочив перекресток на красный свет, ударил по тормозам, инерционная Вежина, сверкнув в лобовом стекле поджарым задом, через фортку в перегородке по самый бюст въехала в карету.