Дело шло заведенным порядком. Врачебный коллектив поликлиники в партере актового зала по возможности занимался своими делами, равно как и комиссионный президиум на подиуме: грамотная Василиса Васильевна красивым почерком вела протокол с заготовленными впрок решениями, кардиолог Кривошей на школьной промокашке рисовал квадраты и крючочки, председательствующая Женни Бонифатовна Раздаева, ровесница, между прочим, Ивана Васильевича, мерно кивала, глядя сквозь бифокальные очки немигающими глазами на затравленного, прямо-таки заживо ощипываемого доктора Птицина. Проворонивший молодой инфаркт Герман был жалок, потел и спотыкался на каждом слове, несчастный Мироныч на галерке хмурился и краснел за него, послесуточный Лопушков в ожидании своей очереди на торжественную порку незатейливо дремал.

Опоздавшие вошли, порядок несколько нарушился, Раздаева заскрипела, как ржавые дверные петли.

– Ну вот, наконец-то, даже не верится, здравствуйте, милости просим! – Ж. Б. зашевелилась, по залу прокатилась волна оживления, но до спящего Лопушкова не добралась; Родион Романыч, будучи вообще здесь ни при чем, стушевался и поспешил краешком пристроиться к своим; доктор Вежина, не садясь, ответила корректным полупоклоном. – Добрый, добрый день, коллега! – радовалась на все лады радушная Раздаева. – Надо же, что-то вы сегодня быстро, еще и часу не прошло, а вы о нас уже вспомнили. И очень, очень кстати вспомнили, а то к вам, знаете ли, кое-какие вопросики имеются, надо бы их разрешить. Так что прошу сюда сразу же, прошу, не стесняйтесь. Вы уж не сочтите за труд, будьте так добры, уважьте нас…

– Обязательно буду! – выдала она нимало не стесняясь. – Буду так добра, не сочту ни в коем случае, какой же это труд! Труд – это людей лечить, знаете ли, а такое даже при всём желании мне ну никак за труд не посчитать. Так что я непременно вас уважу, а вот вы – вы меня как, сперва обяжете впредь больных со скальпелем в горле вот просто так бросать, или же потом, задним числом, «чехлы» будем списывать? Или еще как-нибудь? Или еще что-нибудь с меня потребуете? Может, сразу снять штаны прикажете? И, хвост задрав да задницей сверкая, заодно еще и языком тылы охлестывать велите, чтоб быстрее вокруг вас бегать? Так?!

Лопушков во сне хрипнул и присвистнул, весь зал напрягся, как тихо паникующий заведующий отделением неотложной помощи, непроизвольно охнув про себя в ожидании катастрофы, но скрипучая Раздаева сегодня была на удивление хладнокровна, рассудительна и последовательна.

– Насколько я вижу, коллега, штанов, то есть брюк на вас и так нет, – возразила она по существу, не меняя тона, критически оглядев Вежину поверх поблескивающих очков. – А хвоста у вас вообще быть не может. И язык я вам распускать не советую, ничего хорошего из этого всё равно не получится. Он пусть и длинный у вас, пускай даже слишком длинный, но всё-таки до ваших тылов хотя бы чуть-чуть, но не достанет. Странно вы как-то анатомию понимаете, доктор… И кстати, насчет этих самых тылов, то есть задницы, как вы изволили выразиться, я ничего сказать не могу, но вот передница у вас определенно сверкает. – В самом деле, английская булавка, заменившая нижние пуговицы на казенном халате, надетом по-летнему, то есть на минимум белья, ненароком расстегнулась. – Вы же не в борделе, должна я вам напомнить, и даже не на пляже, чтобы напоказ свои прелести выставлять. Да и холодновато уже для пляжа, вот попробуйте только почки или придатки застудить – никакого больничного не получите! Вообще, что вы себе позволяете, Вежина! Одеваетесь кое-как, чтобы не сказать никак, материтесь прилюдно, как… как…

Хладнокровная Раздаева загорячилась-таки и запнулась; доктор Птицин с галерки подсказал:

– Как девка из портового борделя, в котором за неуплату воду вместе с отоплением отключили, – шепнул он поддерживающему и общеразвивающемуся фельдшеру Киракозову поверх оцепеневшего Мироныча.