Элкаэсный деятель напрашивался и напросился, тертый диспетчер, бывший военный фельдшер, наконец не выдержал и аж взревел:

– Ты сам сейчас поедешь, козлище пакостный, сам искать будешь, пока не заищешься! Ты сначала мозги свои найди, придурок записной! – Ивана Васильевича в конце концов определенно прорвало, и он всерьез, но с удовольствием спускал пар. – Ты что, Малькович, резинка использованная, в полный маразм впал? Ты совсем охуел? Ты весь хуйками мелкими, мудило гребаное, покрылся или сразу в один большой хуй превратился?! – Из басистого старика ливануло так, что проняло даже элкаэсника.

– Да ладно тебе, Иван Васильевич! Ну что ты, Ваня, на старости-то лет… Ты прямо-таки самодуром каким-то стал, Ваня. И не напрягался бы ты так, не по годам тебе, не ровен час удар хватит… – Малькович отступил и попробовал зайти с другой стороны, но неутомимый диспетчер бил фонтаном:

– Ах ты, слипиздень залупоглазый! Ох ты, мудопроеб промандаблядский! Это я, я тебя сейчас хвачу, недомерок долбаный! Криво тебе будет, идиотина! Я уже семьдесят пять лет Ваня, из них двадцать лет морду тебе набить мечтаю! И набью! Вот только появись здесь, козел, сразу же набью, отведу душу напоследок…

Словом, состоялся большой полив. Всему поверив, Малькович поспешил отключиться и ретироваться, а Иван Васильевич еще попыхтел, перевел дух, подумал, потом вынул челюсть и продолжил свое занятие, положив про себя через полчаса позвонить молодой супруге.

– Ой, здравствуйте, здравствуйте! Скорее, скорее, пожалуйста! – Едва бригада выбралась из машины, к пареньку махом пришло второе дыхание. – Пожалуйста, если можно, быстрее! – Его понесло галопом с места наверх через три ступеньки. – Там с Дашкой с моей уже совершенно жуткая жуть сделалась: красная вся, как вареная задница, простите-извините, лицо плоское, глаз совсем нет, веки валиком нависают, уши – во! – Он на всем скаку повернул солнечную физиономию и трясущимися руками изобразил это «во», сверкнув новеньким обручальным колечком. – Во как, доктор, ужас же, ужас! Что с ней такое, надолго это? Вдруг навсегда, а?!

Запыхавшаяся Вежина натужно каркнула в ответ:

– Пока не посинеет! – ляпнула загнанная Диана, звеня металлическими набойками на каблучках, и тут же, споткнувшись, прикусила язык. – Да не волнуйтесь вы так раньше времени! Она говорить сейчас может?

– Может, может! – Парнишка всё равно мало чего слышал и даже видел, а соображал он и того меньше. – Она у меня вообще всё может, всё умеет, пожалуйста, всё, что скажете, доктор! Ё… ёй-ёй! Эхма-эхмать, ну надо ж так!

Врезавшись лбом в торец настежь распахнутой металлической двери, он, никого не дожидаясь, первым метнулся в квартиру. Последним у постели больной, которая на самом деле могла разве что сипеть, с пыхтением финишировал груженый Киракозов.

Мало сказать красное лицо девицы в коротеньком домашнем халатике, почти девочки с маленькой, ладной фигуркой было донельзя обезображено мощнейшим отеком Квинке. Круглые от страха, изумленные глаза паренька застила кровь с рассеченного лба, которой он, кажется, не замечал.

Пациентов с ходу поделили.

– Займись парнем! – приказала доктор Вежина фельдшеру Киракозову, про себя от сердца ругнувшись за непроизвольное «скоро посинеет». – Просто перекисью обработай и пластырем стяни!

Пока сама она торопливо выбирала из укладки противоаллергические препараты, кляня и кроя себя почем зря, Киракозов буквально силой усадил своего клиента на стул, щедро полил рану, промокнул шипящую розовую пену, потом повторил, сдвинул пальцами рассеченную кожу и грамотно закрепил пластырем.