— Дорогой Ренар, благодарю вас за хорошее обо мне мнение и откровенно скажу, что думаю. Нет, я не. допускаю, чтобы сумасшедшие дома могли быть Бастилиями, всегда готовыми покровительствовать отвратительным расчетам или преступным действиям. Но в то же время я убежден, что Эстер Дерие окружает тайна. Я вижу в ней жертву; роль покровителя соблазняет меня, и я от всей души хочу вернуть ей рассудок… Согласны ли вы помочь мне в этом?

— Я буду делать все, что в моей власти. Я обещаю вам повиноваться беспрекословно и быть скромным.

— Надеюсь, что к этому вы прибавите дружбу, — сказал Этьен, улыбаясь и протягивая руку студенту, который крепко пожал ее.

— Моя привязанность так же, как и уважение, уже давно принадлежат вам.

— Я хочу вылечить эту больную не из одного человеколюбия и любви к науке, — продолжал Этьен, — я имею или, по крайней мере, думаю, что имею, личный интерес. Если я достигну цели, если я вылечу ее, то поступлю согласно моей совести, хотя бы мне пришлось бороться со всей администрацией и потерять место. Когда я сделаю доклад, что Эстер Дерие выздоровела, она должна будет оставить сумасшедший дом. Мы узнаем ее преследователей, и, если они выставят какую-нибудь причину, чтобы продолжать держать ее в заключении, я выступлю против них.

— И я буду помогать вам! — воскликнул Ренар.

Молодые люди пожали друг другу руки, и Этьен отправился в Париж.

«Я хотел бы поговорить с Рене о том, что происходит в Шарантоне, — думал он по дороге, — но не решаюсь. Он может подумать, что я хочу во что бы то ни стало проникнуть в его тайну. Поэтому лучше подождать».

Поспешно позавтракав дома, Этьен отправился в Монтрейль. В течение недели он уже три раза отправлялся в эту сторону. Расспрашивая без конца и рискуя прослыть за полицейского агента, он продолжал надеяться, что какое-нибудь неожиданное происшествие наведет его на след Берты в Берси, в Винсене, в Сен-Манде, которые он осматривал ранее, но не добился никаких результатов. Он сам не знал, почему в третий раз возвращался в Монтрейль и полагался на случай.

Рене Мулен в тот самый день приехал в деревню Берси. Он прошел через заставу и пошел по набережной Рапе, которая почти вся была завалена бревнами и досками. Эти бревна подходили по Сене к набережной Рапе, где их выкатывали на берег. Грузчики с голыми ногами, по пояс в воде, с топорами в руках, разрубали связывавшие бревна веревки, а другие переносили их на набережную, где складывали в кучи.

С утра до вечера по набережной ходьба и говор не прекращались.

Рене Мулен шел, не обращая ни на что внимания. Он достиг того места, где найден был фиакр Пьера Лорио, против номера 40, занятого дровяным двором одного из главных торговцев квартала.

«Они сюда привели фиакр… — повторял про себя Рене. — Откуда могли они ехать?»

Между тем внизу рабочие разбирали новый транспорт леса. Один из них разрубал связывавшую плот веревку. Вдруг он прекратил свою работу и, наклонившись, опустил руку в воду, чтобы схватить какую-то вещь, снизу зацепившуюся за бревно.

— Э! Э! — крикнул он. — Утопленник!…

На набережной сейчас же собралась толпа.

— Твое счастье, — сказал один из толпы, — ты заработал двадцать пять франков.

— Кажется, что у него нет руки, — продолжал нашедший. — В рукаве пусто.

И среди громкого смеха зрителей он вытащил из Сены большое пальто светло-коричневого цвета с медными позеленевшими пуговицами.

Услышав разговор об утопленнике, Рене спустился к воде и замешался в толпу любопытных. При виде кучерского костюма он удивился.

«Негодяи оставили фиакр Пьера Лорио в десяти шагах отсюда, — подумал он.