Ну что ж. Лучший адвокат Парижа знает толк в семейных делах.

– Как только… получишь от Вольдемара сведения, – специальным адвокатским тоном произнес Жирар, – ты должна немедленно связаться со мной. Ни в коем случае не предпринимай никаких действий самостоятельно. Это может стоить тебе жизни.

Ида задрала подбородок и фыркнула. Это следовало понимать так: она не боится никого и ничего.

Но Жирар недаром слыл отменным профессионалом.

– Раз в деле замешан ребенок, тебе следует думать прежде всего о нем. Безопасность девочки – превыше всего.

Ида, которая уже собиралась продемонстрировать фирменный гонор, осеклась.

– Ты прав, Доминик. Это превыше всего.

Жирар взглянул на подругу. Она удивляла его постоянно и повсеместно, но всегда по-разному. Он сбился бы со счета, желая пересчитать все грани ее характера. Но сегодня в ее лице промелькнуло нечто новое. Неужели материнский инстинкт не вытравлен из нее до конца? Она испытывает к чужому ребенку какие-то чувства?

О, как увлекательно было бы понаблюдать за этим!

Гребень матильды

В небольшом ресторанчике на берегу Сены недалеко от книжного магазина «Шекспир и компания», открытого Сильвией Бич всего несколько лет назад, в девятнадцатом году, он никогда не встречался ни с одним из агентов.

Любил приходить сюда один и посиживать без дела, глядя на снующих по набережной людей.

Все-таки июль в Париже пыльноват и скучноват. Все мало-мальски состоятельные граждане разъехались по курортам. Там сейчас нагуливает жир французская элита. Впрочем, почему нагуливает? Наоборот, активно растрясает. В моду вошел большой теннис, а посему даже солидные матроны считают своим долгом поскакать часок-другой по корту. Как-то в Ницце Каме пришлось несколько дней подряд в качестве партнера любоваться, как играет жена самого старого министра кабинета. Выглядело это настолько жалко, что ему пришлось – сославшись на внезапно заболевшую спину – предложить ей партию в неспешный крокет. Обливаясь пóтом, дама взглянула на него с благодарностью, а после того как он проиграл обе партии, прониклась такой симпатией, что пригласила на семейный ужин. Егер, не ожидавший, что подобраться к министру получится так скоро, на волне благодарности за ужином прочел даме кое-что из любовной лирики Бодлера. Потом, правда, ему пришлось спасаться от изъявлений ее чувств, спешно выехав якобы по делу в Марсель. Впрочем, задание, которое привело его в Ниццу, было выполнено.

Улыбаясь про себя этим воспоминаниям, Кама попросил принести вино и сделал заказ. В тот вечер подавали кремовое ризотто с белыми трюфелями, что было для этого кафе большой редкостью. Дожидаясь ужина, Егер лениво пил бургундское и незаметно рассматривал публику.

Лишь однажды, примерно год назад, в двадцать пятом он встретил здесь знакомого человека – начинающего писателя из Америки Эрнеста Хемингуэя, с которым познакомился у одной старой англичанки, обожавшей привечать людей из-за океана. В тот раз Хемингуэй был в ресторане не один, а с Фицджеральдом, и Кама, памятуя о своем впечатлении от общения с модным писателем, подходить не стал. Впрочем, они его не заметили, поглощенные друг другом.

Сегодня никого, кто мог привлечь внимание или насторожить, он не увидел и решил, что можно расслабиться и нормально поесть. Но тут его взор упал на столик в другом конце зала, за которым сидели двое – мужчина и женщина. Даму почти не было видно за широкой спиной кавалера, и эта самая спина вдруг насторожила. Знакомая спина. Слишком знакомая.

Предварительно описав замысловатый вензель между столиками, Кама направился в курительную комнату и словно невзначай бросил взгляд на сидящих за столом, стремясь разглядеть лицо мужчины.

Но взгляд уперся в спутницу, в ее прямую и напряженную спину.

И тут Кама вдруг почувствовал, что оглох.