-  Я думала, ты про нашу семью. А ты - про номер!

    -  Да ладно, чего там! Ну один раз привел бабу! С кем не бывает, слышь! Ну не буду я больше! Ты только не ломай номер, нас же в Париж не возьмут!

    -  Слушай, отстань, а! - сказала она с раздражением. - Не уйду я из твоего номера. Только не прикасайся ко мне. - И она брезгливо отдернула руку, за которую он было взялся.

    Так они и работали - в тот день и в следующие. Аркадий Летал под куполом от перекладины к перекладине, успевая сделать несколько сальто, она исполняла на скрипочке свои мелодии, а потом расстреливала шары, забрасывая зрителей искрящимися снежинками конфетти и букетиками искусственных цветов.

    Отработав номер, она мчалась к Антону. В городе снова установилась душная, липкая жара, и, войдя в квартиру, Ника первым делом залезала под душ.

    Антон, поджидая ее, пил зеленый чай и пытался выкарабкаться из кризиса идей.

    -  Лезет один банал в голову, моя красавица! Что ни придумаю, тут же сразу мысль: да было это, уж и сам перепробовал по сто раз! Я же в основном поэтому из Парижа рванул. Чушь какая-то! Время уходит, а ничего не придумывается!

    И все-таки свежая идея его озарила. Она не сразу поняла, зачем ему это понадобилось, когда он приволок раскладное кресло. Это кресло могло преображаться и в шезлонг, и в кровать.

    -  Не для тебя, моя радость, не пугайся! - сказал он весело. - Теперь самое главное - подобрать материал. Нужно двенадцать живых молодых мужских тел. Не жирных, но и не костлявых.

    -  Прости за черный юмор, не на шашлык?

    -  Перекрестись, моя радость! Мы Господа восславим. Правда, по-своему. Иконостас мы с тобой сотворим. Живой иконостас. Это будет гениальный перформанс!

    Она не очень поняла, но, как и все эти дни, была рада уже тому, что он обсуждает с ней свои планы.

    Первый парень нашелся быстро. И привел второго. Теперь по дороге из цирка Ника покупала «Владимирский хлеб» в упаковке, заранее разрезанный на ломтики, к нему сыр, ветчину и, пока плескалась под душем, Антон делал бутерброды для себя и для очередной модели. Иногда работа затягивалась, и Ника с любовью смотрела, как серьезно, рассчитывая каждое движение пальцев, колдует над телом парня настоящий художник.

    Таких татуировок, какие он делал этим ребятам, не было ни у кого на свете. Разве только Андрей Рублев с каким-нибудь Феофаном Греком, да Нестеров с Васнецовым могли бы с ним состязаться, но в их времена живой иконостас, который создавал на ее глазах Антон Шолохов, мог присниться только в дурном сне. Ведь татуировка тогда считалась принадлежностью дикарей да уголовников. Даже когда один из Толстых - в девятнадцатом веке - возвратился после дальней поездки слегка татуированным, это обсуждал весь Петербург.

    Обо всем этом и о многом другом Антон рассказывал ей, когда они оставались вдвоем и, доканчивая бутерброды, попивали зеленый чай.

    -  Ты так хорошо умеешь слушать, моя радость! Рассказывать тебе - одно удовольствие, - смеялся он.

    -  А мне еще большее удовольствие - слушать. Со мной так никогда никто не разговаривал!

    Однажды во время рассказа позвонил какой-то француз, из деревеньки в Шампани. Антон долго обсуждал с ним, видимо, общее дело. Что-то одобрял, спорил, диктовал список названий. И, положив трубку, довольно вздохнул, как после трудной, хорошо выполненной работы.

    -  Представляешь, едет все-таки!

    -  Едет кто?

    -  Да есть тут шейх такой.