Алекс же… Нет, это надо было видеть! Не слезая с велосипеда – обычного, черного, ничем не примечательного, – приподнял очки, картинно упираясь ногами в землю.

– Привет, говорю, Колесникова. Ну, как тебе Хейли?

– Привет. А ничего! – улыбнулась девушка. – С удовольствием послушала. Ой! Ты, наверно, хочешь забрать?

– Да нет, слушай… Просто… скоро будет еще. Друзья подгонят. Клифф Ричардс, Фэтс Домино и этот… Джерри Ли Льюис! Слышала кого-нибудь?

Женька помотала головой:

– Нет. Хотя «Домино» – это же песня такая французская! Домино, домино, ла-ла-ла-ла…

– Ну уж, – фыркнул Алекс. – Это точно не французское. Честно сказать, я и сам толком никого не знаю. Но послушаю! Тебе надо?

– Спасибо! Хотелось бы…

– Тьфу! – подошедшие к колодцу тетушки покосились на Алекса и разом плюнули.

– Ну и молодежь!

– И куда только милиция смотрит?

– А эта-то с ним… любезничает! Волосы распущены – тьфу! А ведь комсомолка, наверное?

– Что т-ты, Ивановна! Кто таких в комсомол-то возьмет? Тюрьма по ним плачет! Тю! Это не Колесниковых ли дочка, да-ак?

Говорили тетушки громко, ничего и никого не стеснялись. А чего им стеснятся-то – они же не стиляги!

– Ох, надо участковому сказать, чтоб принял меры. А то ведь и до беды недалеко!

Покусав губу, Женька поспешно подняла ведерко:

– Ладно, Леш, пойду я. А пластинки…

– Да ты слушай пока. Потом уговоримся – встретимся.

На том и расстались. Стиляга Алекс Кошкин покатил себе по местному «Бродвею» – улице Советской, провожаемый возмущенными взглядами общественности и не всегда цензурными комментариями. Хорошо еще, камни вслед не кидали! Впрочем, Алекса все это даже заводило как-то!

А вот Женька расстроилась. И вовсе не из-за косых взглядов. Просто Макс к колодцу так и не пришел. Оно и понятно – выпускной скоро, да еще медкомиссию надо проходить. Некогда. Жаль…

* * *

Двадцать второго июня на площади рядом с братской могилой был митинг. Выступали ветераны, люди еще в большинстве своем не старые, уважаемые. Стояли, сверкая наградами и скорбно поджав губы.

Школьники пришли нарядные, парни – в белых рубашках, девчонки – в белых передниках. Была и милиция – в парадной форме. По приказу начальника младший лейтенант Дорожкин даже произвел салют, сделав пять выстрелов в воздух из карабина Симонова. Народ аплодировал.

Митинг закончился быстро, все понимали – это ведь никакой не праздник, а День памяти, черный, недобрый день.

Фронтовики – а воевали почти все, не в армии, так в партизанах – поминали павших товарищей и вообще – погибших, сгинувших в эту жуткую войну. Никакого пафоса не было и в помине – фронтовики не поняли бы, могли и в морду заехать. Да и почти все районное начальство тоже повоевало – и первый секретарь, и второй, и председатель колхоза…

Поминали кто где. Начальство – в сельсовете, а люди попроще – в рюмочной, в чайной или просто на природе. Милиции было указано в такой день пьяных не хватать. Да и пили-то по уму, не от радости – скорбно.

Даже в милиции – и то выпили. В кабинете начальника, в конце рабочего дня. Из воевавших были техник-криминалист Теркин – пехота, старшина Дьячков из дежурки – артиллерист, ну и сам начальник отделения Иван Дормидонтович – полковая разведка. Вот они-то потом втроем и остались. После всех.

– Володь, погоди-ка… – прощаясь, начальник задержал Алтуфьева на пороге.