– Звал, мой принц? – спросил Арман.      

        – Звал, – ответил тихим, уставшим голосом Миранис, отходя от кровати. Арман вздрогнул, различив в полумраке тело брата на поблескивающих шелковых простынях. – Рэми не должен оставаться один, а меня зовет отец… Обещай, что не выйдешь из спальни. Обещай, что дождешься моего прихода. Что бы ни случилось.      

        Просит, не приказывает? Во взгляде Мира вдруг мелькнула смертельная усталость и беспомощность… а еще вина. Но Арману было все равно. Арман уже не обращал внимания на принца, лишь на своего брата. И впервые с того момента, как увидел мертвого Рэми, поддался, наконец, скорби.      

        – Обещаю, – ответил он, мечтая только об одном, скорее отделаться от Мираниса.      

        И принц, будто это почувствовав, тихо вышел.      

5. Арман. Брат

        Вечерело. Трактир утопал в жаре и в янтарном свете, и никто не заметил, как он вошел внутрь, миновал общую залу и поднялся по скрипящей лестнице. Для мага нет ничего невозможного, а эти простолюдины, рожане, не были магами, но разве что из темного цеха. Но темный цех вмешиваться не будет… пока им не мешают.      

        А мешать темному цеху он не собирался.      

        Скрипнула дверь в одну из комнат, и сразу же скользнула к нему, бросилась в объятия тоненькая фигурка.      

        А даже жаль ее. Личико симпатичное, струятся по спине распущенные рыжие волосы… медь. Медь с кровью, такой редкий свет. И столь сладки ее податливые, отвечающие губы.      

        Такую милашку и женой можно сделать, хотя она и развратна. Но под должным присмотром и после пары болезненных уроков…      

        Но увы и ах…      

        Он перевернул ее спиной к себе, поцеловал хрупкую шею, взял за подбородок и резко дернул. Умерла она сразу, даже крикнуть не успела, свалилась к его ногам безжизненной куклой. Как же забавно… архана, из древнего, влиятельного рода, а умерла вот так жалко, как последняя рожанка.      

***

Ночью люди замирали, начинал говорить замок. Шуршали бегающие меж стенами крысы, скрипели половицы под осторожными шагами дозора, ласкал стекло неугомонный ветер.

Старый волкодав зевнул, опустил голову на лапы и тихонько заскулил: не любил он этих покоев. Здесь пахло пылью и ароматическими травами, от которых начинали слезиться глаза. И погруженная в полумрак спальня вдруг расплывалась, а где то вдалеке вспыхивали пятнышки: приглушенные ночью светильники.

Тогда волкодав часто часто моргал, пытаясь согнать с глаз ненавистную пелену, и на время опять видел хорошо. Вновь успокаивался и смотрел полусонно, как стекают на пол тяжелые шторы.

Он знал, что за шторами огромное, во всю стену, окно.