Он знал, что за шторами огромное, во всю стену, окно. В покоях хозяина он часто сидел у такого же окна и наблюдал, как сменяются за прозрачной преградой дни и ночи… Это никогда не надоедало.

Хозяин окна не завешивал, хозяин тоже любил смотреть ночью на парк, сидя неподвижно в кресле. В такие редкие мгновения волкодав был даже счастлив: клал голову на колени столь родного человека и сразу же ласковые пальцы начинали перебирать шерсть на его холке. Это было приятно… очень приятно.

Но хозяина здесь не было и, вздохнув, пес поплыл на волнах ласковой дремы. Приятно грел лапы и брюхо ворсистый, темный ковер, поднимался от ковра легкий, щекотавший ноздри туман, пахнущий как хозяин, когда загорались сиянием его глаза.

Там, за пределами все более окутывавшего сна, нависала кровать. Место, которое сегодня он не любил больше всего…

Раздались шаги. Узнав тихую поступь, волкодав сел, осторожно забил хвостом по ковру, стараясь быть тихим. Сон людей спугивать нельзя, за это могут накричать, а волкодав не любил, когда на него кричат.

Быть послушным лучше: можно подставить голову под ласковые человеческие руки, почувствовать, как скользят меж шерсти, гладят уши пальцы.

Можно,… но человек сегодня гладить не хотел. Вообще не замечал, и пес вздохнул и вернулся на свое место.

***

Мир вышел, и Арман, наконец то, остался наедине с Рэми и сидящим у кровати волкодавом. И сразу накатились беспомощность и непонимание, за что взяться дальше. Не осмеливаясь посмотреть на брата, Арман подошел к туалетному столику. Медленно, сам не зная зачем, снял и бросил на столик кольца, потянул перчатки, разорвав тонкую ткань. Вздрогнул, когда под окном кто то заливисто засмеялся, и прикусил губу, до крови, чувствуя, как бежит по подбородку теплая струйка.

Волкодав заскулил, подсунул под ладонь пушистую голову, и Арман неосознанно погладил собаку, впервые посмотрев на брата. Впервые осмелился подойти к кровати…

Худой, и после смерти кажущийся еще более худым, убранный во все черное, Рэми как будто спал. Рассыпались по подушке волосы цвета мокрой земли, чуть приоткрылись пухлые губы, показывая ровный ряд зубов. Рана на щеке, что так впилась в память, была промыта и смазана темной мазью… странно… и что не излечили, странно, и что вообще накладывали мазь – странно. Зачем? Как живому, а ведь Рэми, увы, не жил…

Не жил… и ноги вдруг отказались держать, а сдерживаемые за целый день слезы заструились по щекам горячими потоками.… Не в силах больше стоять, Арман упал на колени у кровати, нашел, сжал ладонь брата и тихо прохрипел:

– Отомщу! Видят боги, убью и сам за тобой приду,… ты только… дождись меня там, не уходи далеко.

Боги, как все это глупо, глупо! Совсем глупо! И слова, и его слезы, и это проклятая спальня, все глупо! Эрр ушел, и этого уже не вернуть, и это его, Армана, вина. Лиин говорил, что Рэми плохо, говорил, а Арман… Арман вместо того, чтобы быть рядом, пошел в тот город!

Там и без него бы справились, а Рэми, Рэми нет… когда его брату надо было помогать, он помогал другим! Боги… за что… ты так берегла его, Виссавия, ты так берег его, Радон, так почему сейчас? Он важен! Важен для вас, а вы… как вы могли его отпустить! Как ты мог его забрать, Айдэ! Его, носителя души твоего племянника! Так просто… взять и забрать?

Арман отказывался верить. Что он мог сказать, что он мог сделать, боги, что! Бросать пустые слова… отомщу, найду, задушу собственными руками? Хоть что то! Что то, чтобы притушить эту… проклятую несправедливость! Не так, не может быть! Не так…

Он в силах сидеть не месте! Он схватил клинок и сжал на нем пальцы, так, что перина сразу же окрасилась красным, а боль на миг отрезвила.