Он ничего уже не мог исправить, и Эрра больше не вернешь… не вернешь… того большеглазого братишку, что бегал за Арманом в детстве. Того гибкого, упрямого юношу, каким он стал сейчас. Не вернуть той гордости, когда Рэми быстро учился, и воинскому искусству, и магии, когда даже дозорные начали поглядывать на хрупкого братишку старшого со смесью гордости и уважения.

Не вернуть… его мягкую улыбку, когда льнули к его ладоням лесные звери, блеск силы к его глазах, когда он исцелял… других исцелял, а себя исцелить не смог… боги… никогда не вернуть… Эрр… почему опять вот так…

Арман осторожно провел пальцами по щеке брата и отдернул руку, когда понял, что пачкает Рэми кровью… скинул плащ, обернул тканью порезанную ладонь и мягко откинул от щеки брата темный локон.

– Тебе же еще жить и жить… спасать и спасать наш проклятый мир… ты же наша сила, наша надежда, а ты ушел, мой родной… мое черноглазое чудовище.

Ушел… И кажется, что вот вот дрогнут его ресницы. Вот вот откроет он глаза и улыбнется, светло, тепло, как только он умел улыбаться… Спит, будто и в самом деле спит. Но скулит внутри оборотень, воет, забивается в угол… забыть… но Арман не может сейчас забыть.

Он осторожно, стараясь не запачкать одежд брата, смахнул с него белый пух, коснулся на миг тонких пальцев, вздрогнув от могильного холода.

– Надеюсь, твои сны светлы, мой брат. Надеюсь, там, за гранью, тебе хорошо… ты заслужил… ты как никто в этом мире заслужил… слышишь? Мой маленький и глупый братишка… спи спокойно. Спи… и тебе никогда больше не придется страдать…

Арман уронил голову на изрезанные простыни, улыбнулся, увидев на белом красное. Он жив… а Рэми, увы…

И это его вина. Он согласился, чтобы Рэми стал телохранителем Мираниса. Повелителя послушал. Отдал ему племянника вождя Виссавии: ведь Рэми так сильно ненавидел свою Виссавию… И Арман, дурак, позволил брату выбирать самому. А надо было! Надо было вспомнить, что это Арман глава рода, надо связать, оглушить, силой отправить в Виссавию. И тогда бы Рэми жил, жил бы! Хоть и не хотел такой жизни…

Будто смерти такой хотел…

Душно… Арман приказал духу замка раздвинуть шторы, растворить стекло окна… Только бы не быть одному в этом полумраке. А сам сидел вот так, уронив голову на кровать, смотрел на профиль Рэми, поглаживая брата по щеке. Руки невыносимо дрожали, погасли светильники. Неясный свет месяца влился в комнату и осветил лицо Рэми, сделав его почти живым.

Слетела и упала на простыни густая слеза. Арман тяжело поднялся, поцеловал брата в лоб и вновь опустился на пол. Замер, наконец то поверив… что все. Все. И Эрра больше нет… и зови не зови, а не дозовешься…

Он не замечал слез, не замечал темных капель на светлом ковре, не замечал крови, пропитавшей обернутый вокруг ладони плащ, он просто застыл. И время застыло, растворилось в ледяной тишине… Там, за окном ушел за деревья месяц, затянули небо тучи и укутала все вокруг тьма. И в его сердце – тьма… смертельный холод… когда уже все равно, когда уже ничего не исправишь.

Скоро придет принц, и Арман потребует отдать ему тело брата. Увезет Рэми в их дом, похоронит рядом с отцом. Чтобы больше никто не тревожил. Никто никогда…

Пусть спит спокойно… тихо… Дышать тяжело… будто воздух вдруг закончился. Пусть закончится… пусть… Ночь эта была страшной… Арман так часто видел мертвых. Иногда – искал убийц. Иногда – жалел о том, что нашел. Как в тот, почему то припомнившийся теперь день…

***

Тогда лунный свет окутывал улицы столицы серебристым сиянием, и Арману было особенно плохо.