И умолк, так и молчал до самого конца. А когда через пару дней последний вздох его оборвался на городской площади, Арман смешался с толпой и устало побрел по улицам, посеребренным инеем. Он вспоминал сухие, отчаявшиеся глаза жены убийцы, и пообещал себе хоть немного помочь молодой, несколько наивной вдове и ее пятерым детям.

– Отомстил за дочь, а семью на голодную смерть обрек, – как бы прочитал его мысли Зан. – Эта погрязшая в горе дура одна трактир не потянет. Не понимаю…

***

Арман тогда тоже не понимал. Только сейчас, сидя рядом с мертвым братом, понял. Сейчас было плевать и на род, и на сестру с мачехой, на всех! Только бы сжать шею убийцы, заглянуть ему в глаза, глубоко, насладиться его болью, убивать долго, мучительно… Может, тогда станет хоть немного легче? Хоть капельку!

Может… Но теперь кажется, что легче не будет никогда. И каждый вдох обжигает внутренности болью… а сердце бьется, как шальное… мертв, мертв… А Арману теперь жить как? С этой виной! И осознанием, что он не сберег, не помог, когда брату нужна была помощь! Боги, как?

Волкодав давно заснул, дергал во сне лапами и довольно повизгивал. Наверно, снился ему лес. Охота. Вкус свежего мяса. Арману бы сейчас в лес. Туда, где темнота, ласковый свет месяца – вот что ему сейчас нужно, вот где можно забыться… убежать от боли. Только… куда и сколько можно убегать?

Волкодав вдруг затих. И сразу же тишина хлыстом ударила по напряженным мышцам. Хоть что то бы услышать, хоть что то, боги! И будто в ответ донесся с кровати едва слышный стон…

Арман еще не поверил, а волкодав уже поднял голову, посмотрел на кровать влажными, агатовыми глазами и зевнул. Лениво поднявшись, он потянулся, медленно подошел к кровати и заскулил. Не жалобно, как недавно, радостно и даже приветственно. Махнул хвостом, ударив затаившего дыхание Армана.

Но…старшой медленно перевел взгляд на вышитый край простыни… на бледную ладонь брата, которую осторожно облизывал поскуливающий волкодав. Слетел с кровати еще один стон, не осталось сомнений: судорожно сжались пальцы брата, смяли шелк, и Арман бросился к Рэми.

Пылают щеки брата румянцем, исходит дрожью тело, стремительно темнеют простыни, впитывая кровавую испарину. Зарастают стеклами окна, звенит тревожно замок и пронзает душу полный боли стон. Крик. И Рэми опадает на подушки, затихая.

– Эрр, братишка, – тихонько зовет Арман, боясь, ему это все привиделось.…

Он коснулся лба брата и дернулся – горит. Кажется, кожа сейчас не выдержит, иссохнет и пойдет трещинами… И тогда Рэми вновь умрет. Вновь?

– Эрр, – засуетился Арман. – Погоди, сейчас позову целителей…

Рэми вновь застонал и выдохнул:

– Бо… льно…

– Терпи.

– Больно! – выкрикнул Рэми.

– Где?

– Ар! Ар!

Он дернулся вдруг и порывался вскочить с кровати, но Арман не позволил. Грубо вжал во влажные простыни, помогая себе силой. Пусть рвется, кричит, мечется в бреду, но живет!

Радость и боль, желание помочь и горечь беспомощности, не дать уйти, не пустить… сжать в объятиях, крепко, еще крепче, путаясь пальцами в его волосах. Пусть и мечется, пусть и стонет от боли, пусть темнеет от кровавой испарины туника, но… он жив… жив… и Арман его больше не отпустит!

– Не уходи! Даже думать не смей! – шипит Арман, когда Рэми вновь кричит, сотрясаемый новым приступом. – Не смей сдаваться, слышишь! Слышишь! За гранью тебя найду, если сдашься! Не смей!

Хлопает дверь, кто то поспешно вбегает внутрь, отталкивает Армана и чувствуется в воздухе пряный запах магии.