– Повтори. Повтори, что ты сейчас сказал. Он что сделал?

– Лучше я тебе покажу, – спокойно ответил Тисмен. – Арман, пойдешь с нами, но если вмешаешься раньше времени, я прикажу тебе выйти.

Арман не знал, что значит «раньше времени», он просто шел за телохранителями. А Тисмен грубо заставил принца подняться и втолкнул его в пространственный переход. Там, по другую сторону, рассветные лучи чуть оживили серые покои Лерина.

От толчка Тисмена принц вновь упал. Проехался спиной по ковру, но так и не поднялся, посмотрел яростно на зеленого телохранителя, но вдруг нашел взглядом кровать и вмиг будто успокоился. Сел прямо на полу, посмотрел на укутанного зелеными ветвями Рэми и спросил:

– Почему он… до сих пор…

Тисмен ничего не ответил, махнул рукой, и обвивающие Рэми зеленые ветви исчезли, зато стали видны окровавленные повязки. Кадм побледнел от ярости, Арман бросился к брату, но остановился, когда на его пути встал Лерин.

– Не вмешивайся пока, – сказал он. – Пусть сами разберутся.

Разберутся? Все так же спящий Рэми вдруг на ладонь взмыл над простынями. Тисмен резко махнул рукой, опали на кровать повязки, открывая раны, и Арман до боли сжал кулаки: Мир это сделал? Это? Эти неисчислимые синяки, воспалившаяся рана на боку, кровавые потеки. Мир? Это? Сделал?

Миранис было пытался отвернуться, но Кадм не позволил. Наклонился над принцем и спросил:

– Ну что же ты не смотришь, брат? – и в голосе его не было ни капли жалости.

– Да и в самом деле, – поддержал его Тисмен. – Что же ты не смотришь? Ничего ведь не стало. Ничего, достойного нашего внимания. Ты спокойно позвал на дежурство телохранителя со сломанными ребрами. Баланс силы у Рэми почти на нуле, зато столько этой силы в тебе, Миранис, а я еще удивлялся, откуда? Ну и воспалившиеся раны едва исцеленная зельями горячка. Как же он дожил то до своей смерти? Как раньше не упал, упрямец? Да и ты принц, хорош, хотел, чтобы он умер от твоей руки, надо было бить сильнее. Еще сильнее. Или не хотел, так почему бил?

Кадм вновь схватил Мираниса за шиворот, заставил его встать и сесть в кресло. А Миранис напрягся весь, вздрагивал в ответ на слова, как от ударов, сжался как то, но на кровать так же не смотрел. И Арман вдруг понял, что руки принца дрожат, что по лицу его бежит, подобно слезам, пот, а челюсти сжаты до скрипа. Еще немного и выбухнет… но от гнева ли? Или все же от стыда?

Хотя откуда у него стыд? Избивать, унижать безответного телохранителя, втихомолку, пока никто не видит? Утро румянило серость вокруг, и Арман вновь почувствовал, как поднимается к горлу холодная ярость. Сжал кулаки и с трудом сдержался, чтобы не врезать в ответ Миранису. Только не дадут… Лерин следил за каждым его движением, Кадм предупреждающе покосился в его сторону, а Тисмен… Тисмен, казалось, замечал только своего принца.

– Но почему он… – как то жалобно, будто оправдываясь, спросил Миранис. – Почему Лиин его не исцелил? Я думал… думал, что он давно… боги, откуда же мне было знать? Откуда?

Хороший вопрос. Правильный. Ведь, сказать по правде, дозорных тоже на тренировочном дворе щадили редко, но сразу же исцеляли. А Рэми… его раны были явно нанесены не сегодня, не вчера, и кто то позволил, чтобы они воспалились. Кто то позволил им остаться… Лиин? Хариб Рэми, позволил? Один из самых сильных целителей Кассии? По собственной воле? Арман в это не верил… иначе не смотрел бы Лиин на него затравленно при их встрече… когда Рэми не спал, боги, а, наверняка, сгорал в горячке!

Надо было не слушать хариба, надо было зайти к брату, но кто мог подумать, даже подумать! Милосердный Радон, почему ты такое допустил! Почему допустил, что это стало с кем то, кто носит душу твоего сына!

– Может, потому что не смог? – ответил, наконец то Тисмен.