Они говорили, говорили без умолку. О семейных ценностях, великом наследии, о своем «беспокойстве» за мою душу. Это была самая отвратительная и бездарная театральная постановка, которую я когда-либо видел. Дарина слушала их, и в ее глазах росла надежда. Она верила, что это тепло, эта «забота» сможет растопить лед в моей душе.

Наконец, наступила кульминация. Опираясь на трость, из своего кресла медленно поднялся старый патриарх.

— Калев, — начал он своим дребезжащим голосом. — В тебе проснулась древняя сила нашего рода. Сила, которой не было в нашей крови уже сотни лет.

Он указал своей трясущейся рукой на Дарину.

— А эта прекрасная леди, — он сделал паузу, — верная подруга твоего детства, поможет тебе в этом. Союз с великим родом Орловых укрепит наши позиции и станет залогом нашего общего процветания!

Он закончил свою речь и с ожиданием уставился на меня. Все в комнате замерли. Дарина смотрела на меня, ее глаза сияли от слез. Она была уверена, что сейчас я растаю, что ее вера и тепло этой «семьи» совершат чудо.

Я молча выслушал весь этот спектакль до конца, мое лицо оставалось абсолютно непроницаемым. Когда в комнате повисла напряженная тишина, я медленно обвел взглядом каждого из них.

— Вы закончили? — спросил я.

— Мы… мы ждем твоего ответа, Калев. — медленно сказал Патриарх.

— Мой ответ? Хорошо, я отвечу. — Я посмотрел на тетку Ангелину. — Тебе нужны мои деньги на новые платья и побрякушки, потому что ваши старые вам уже надоели.

Я перевел взгляд на краснолицего кузена.

— Тебе — на погашение карточных долгов и оплату счетов любовниц.

Я посмотрел на бледного.

— А тебе — просто чтобы тебя не вышвырнули на улицу, потому что ты сам не способен заработать и медяка.

Наконец, я посмотрел на патриарха.

— А тебе, старик, нужна не слава рода. Тебе нужна моя сила, чтобы снова почувствовать себя значимым и в последний раз погреться в лучах чужой власти.

Я говорил тихо, почти лениво, но каждое мое слово падало в тишину комнаты, как булыжники в колодец. Их фальшивые улыбки сползли с лиц. Они были разоблачены. Полностью. На глазах у той, которую они пытались использовать как свой главный козырь. Только патриарх стоял с грустной, но понимающей улыбкой. Единственный из всех.

В гостиной повисла мертвая, звенящая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов. Их фальшивые улыбки, их пафосные речи, их жалкий спектакль — все это рассыпалось в прах. Они застыли, как уродливые восковые фигуры. Дарина смотрела то на них, то на меня, и в ее глазах отражалось полное непонимание происходящего.

Тишину нарушил сухой, надсадный кашель патриарха. Он медленно, с усилием, постучал своей тростью по полу.

— Я же вам говорил, идиоты, — прохрипел он, обращаясь не ко мне, а к своей жалкой семье. Его голос был слаб, но в нем слышалось презрение. — Я говорил, что он — не тот, кого можно обмануть. Вы хотели использовать его, хотели манипулировать им. Глупцы, а я еще больший глупец, что позволил вам сделать это!

Он, тяжело опираясь на трость, развернулся и, шаркая, вышел из гостиной. Все смотрели ему в спину в полном недоумении.

Через минуту он вернулся.

В своих дрожащих, старческих руках он нес старый, покрытый пылью меч в потертых кожаных ножнах. От него исходила слабая, едва уловимая аура силы — эхо давно минувших дней.

Патриарх подошел прямо ко мне и на глазах у ошеломленной семьи и Дарины, он медленно, с хрустом в суставах, опустился на одно колено. Потом протянул мне меч обеими руками.

— Этот меч держал в руках первый Воронов, — его голос дрожал, но в нем звенела сталь.