— Как скажешь, Виктор Сергеевич.

Где-то за спиной Алины открылась дверь. Шаги — это были двое людей, может, трое. Звук катящихся колёсиков, металлическое позвякивание инструментов.

Она не могла повернуть голову, чтобы увидеть, что происходит. Могла только смотреть в потолок и слушать, как приближается что-то, от чего всё внутри сжималось в ледяной комок.

Хозяин, — подумала она. — Пожалуйста, найди меня. Найди меня раньше, чем они…

Тарханов снова появился в поле зрения. В руках у него был шлем — металлический обруч с кристаллами и проводами, похожий на орудие пытки из научно-фантастического кошмара.

— Ну что, принцесса, — он улыбнулся своей жёлтой улыбкой. — Начнём?

Шлем был холодным и тяжёлым.

Тарханов надевал его сам — не доверил техникам. Его пальцы касались её головы, затягивали ремни, и в каждом движении чувствовалось что-то интимное, извращённое. Он явно наслаждался процессом.

— Не дёргайся, принцесса, — он затянул ремень на подбородке так, что металл врезался в кожу. — Чем больше сопротивляешься, тем больнее будет.

Алина стиснула зубы. Обруч давил на виски, кристаллы по бокам холодили кожу. От шлема тянулись провода — толстые, похожие на чёрных змей — куда-то за пределы её зрения, к оборудованию, которое она не могла видеть.

— Готово, — Тарханов отступил на шаг, любуясь результатом. — Красиво сидит. Тебе идёт.

— Показатели в норме, — голос техника откуда-то сзади. — Можем начинать.

Соколов стоял у стены, наблюдая со скрещёнными руками. Его лицо не выражало ничего — ни предвкушения, ни брезгливости.

— Запускай, — бросил он.

Тарханов улыбнулся Алине — последний раз, перед тем как всё началось.

— Постарайся не прикусить язык, принцесса. Будет немного неприятно.

Щелчок тумблера.

Низкий гул — сначала едва слышный, на грани восприятия. Потом громче, выше, вибрирующий где-то в костях черепа. Кристаллы на висках потеплели. Потом стали горячими.

А потом мир взорвался болью.

Это было не похоже ни на что из того, что Алина испытывала раньше. Это было словно… тысячи раскалённых игл, одновременно вонзились в мозг со всех сторон. Что-то чужое вламывалось в её сознание, разрывая на части всё, к чему прикасалось.

Она закричала.

Где-то далеко, будто сквозь толщу воды, Тарханов что-то говорил. Она не слышала слов — только собственный крик, рвущийся из горла, и этот бесконечный гул, и боль, боль, боль…

Иглы рылись в её памяти. Вытаскивали образы, воспоминания, мысли — и отбрасывали их, как ненужный мусор, в поисках чего-то конкретного. Детство в приюте — не то. Лицо мамы Люды — не то. Первый день в «Ворон Групп» — ближе, но не то. Схемы «Эдема» — вот, вот оно…

Они выжмут из меня все! — мысль пробилась сквозь боль, ясная и ледяная. — Я предам его. Предам, даже если не хочу!

Ментальные иглы проникали глубже. Алина чувствовала, как чужое сознание касается самого сокровенного — её чувств к нему, её преданности, её…

Хозяин, — она больше не кричала вслух, только внутри. — Хозяин, пожалуйста. Пожалуйста! Я не хочу, не могу! Помоги мне…

И тогда что-то случилось.

Иглы наткнулись на стену.

Алина не знала, что это. Не знала, что внутри неё есть что-то такое. Но иглы вдруг остановились, будто упёршись в бетон. А потом стена ударила в ответ.

Вспышка.

Пришла боль другого рода — чистая, яркая, как прикосновение молнии. Где-то в реальном мире что-то затрещало, заискрило. Крик! Но не её, а мужской! И запах палёной проводки.