Гул оборвался.

Алина обмякла в кресле, хватая ртом воздух. Из носа текло что-то тёплое — кровь, она чувствовала её вкус на губах. Уши заложило, как после взрыва.

— Какого чёрта⁈ — голос Тарханова, искажённый, далёкий. — Какого чёрта это было⁈

Алина разлепила глаза. Мир плыл, двоился, но она видела: один из техников сидел на полу, баюкая обожжённую руку. Оборудование за её спиной искрило, из него валил сизый дым. Тарханов стоял над ней, и на его лице была ярость.

— Блоки! — он сплюнул это слово, как ругательство. — Ментальные блоки. Эта тварь поставила на нее далеко не обычную защиту!

— Воронов? — голос Соколова.

— Кто же ещё. — Тарханов ударил кулаком по подлокотнику кресла, рядом с рукой Алины. — Хитрый ублюдок. Он запечатал ей мозги, как сейф! Я думал мы уже сняли поверхностные блоки, а оказалось, что есть еще и глубинные. Так они еще и в ответ лупят. Вот же хитрая тварь…

Алина слышала их разговор, но слова доходили с трудом. В голове было пусто и гулко. Только одна мысль, ясная и тёплая, несмотря на всю боль:

Он защитил меня, позаботился.

Она не смогла сдержать улыбку — слабую, едва заметную. Губы были мокрыми от крови, но она улыбалась.

Тарханов заметил.

Его лицо исказилось.

— Что радуешься, сука? — он схватил её за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. — Думаешь, он тебя спас? Думаешь, это конец?

Он наклонился ближе, и в его глазах не осталось ничего человеческого. Только голод и злоба.

— Любую защиту можно сломать, принцесса. Нужно просто давить сильнее. И я буду давить! Буду резать по живому, пока не вскрою твою черепушку, как консервную банку. Понимаешь?

Алина не ответила. Не могла — из горла вырывался только хрип.

Но она всё ещё улыбалась.

Тарханов сорвал с неё шлем. Металл содрал кожу на виске, и Алина почувствовала, как по щеке потекло тёплое. Кровь из носа уже заливала подбородок, капала на грудь. Из ушей тоже текло — она ощущала это странное щекочущее тепло.

Мир качался, расплывался, никак не хотел собраться в чёткую картинку.

Тархванов швырнул шлем на пол. Искорёженные кристаллы разлетелись по бетону.

— Сканер сгорел, — голос техника прозвучал испуганно. — Второй блок тоже на подходе. Если форсировать ещё раз…

— Да плевать на твои железки! — Тарханов развернулся к нему, и техник отшатнулся. — Тащи резервный! Тащи всё, что есть!

— Резервный выдержит ещё меньше. И это не простые блоки… там есть что-то еще. Как будто…

— Как будто что⁈

Техник сглотнул.

— Как будто печать. Нечеловеческая работа.

Тишина. Алина видела, как Тарханов замер.

— Не человеческая, — повторил он тихо. — Конечно. Конечно, не человеческая. Воронов ведь не человек, правда, принцесса?

Алина не ответила. Язык не слушался, мысли путались.

Тарханов подошёл к ней. Наклонился — его лицо было совсем близко — она видела каждую пору, каждый лопнувший сосудик в глазах.

— Ничего, — прошептал он. — Ничего, принцесса. Любая печать имеет предел. Придётся резать по живому, вот и всё. Я сожгу тебе лобные доли, выжгу к чёртовой матери всё, что мешает, но коды достану. Ты станешь овощем, но сначала — расскажешь мне всё.

— Тарханов.

Голос Соколова был ледяным.

Тарханов не обернулся.

— Что?

— Отойди от неё.

Пауза. Тарханов медленно выпрямился и повернулся к Соколову. Его лицо исказилось.

— Ты мне не командир, генерал. Напоминаю — это моя операция. Моя методика и…

— Твоя операция, — Соколов сделал шаг вперёд, — существует только потому, что я её санкционировал.