— Мама, — выдохнула она.

— «Позаботьтесь о моей девочке», — процитировал я по памяти. — Твоя мать, как я понимаю, передала это вместе с пирогом.

— Вы… вы нашли записку?

— И пирог. Вернее, то, что от него осталось. — Я поморщился. — Ягодный, судя по следам на асфальте. При захвате его раздавили, а жаль, я так и не попробовал. В следующий раз, когда поедешь к родителям, привези ещё один.

Повисла тишина.

Алина смотрела на меня. Потом на записку. Потом снова на меня.

И снова разрыдалась.

Еще громче, чем раньше. Она прижала записку к груди и плакала так, словно я сообщил ей о чьей-то смерти, а не о раздавленном пироге.

Я озадаченно наблюдал за этой сценой, пытаясь понять, что пошло не так.

— Алина.

Рыдания.

— Алина, успокойся.

Ещё больше рыданий. Она что-то бормотала в записку, и я разобрал только «мама» и «господин» несколько раз.

— Если пирог был настолько важен, я не буду настаивать на новом, — попробовал я. — Это была просьба, не приказ.

Она замотала головой, всё ещё плача. А потом совершенно неожиданно рассмеялась. Сквозь слёзы, сквозь всхлипы рассмеялась, глядя на меня с тем же странным выражением.

— Господин, — выдавила она, — вы… вы невозможный.

— В каком смысле?

— Ни в каком. — Она вытерла глаза и улыбнулась — криво, мокро, но как-то… тепло? — Я испеку вам пирог сама. Когда выпишусь.

— Хорошо.

— С черникой. Мама говорит, черничный у меня лучше всего получается.

— Приму к сведению.

Она снова засмеялась или заплакала, я уже не мог различить. Она откинулась на подушку, прижимая записку к груди.

Я встал.

— Отдыхай. Врачи говорят, тебе нужна ещё неделя.

— Да, господин.

— И не плачь больше. Это… — я замялся, подбирая слово, — … нерационально.

— Да, господин, — она улыбнулась. — Больше не буду.

Я вышел из палаты с отчётливым ощущением, что упустил что-то важное в этом разговоре. Что-то, что понимают все люди, кроме меня.

Странная привязанность к выпечке, — думал я, спускаясь по лестнице. — Впрочем, у людей много странных привязанностей. К еде, к вещам, к другим людям. Это нелогично, неэффективно, но, видимо, необходимо для их психического равновесия.

Пусть печёт свой пирог. Если это поможет ей быстрее восстановиться, я не против.

* * *

Воспоминание растаяло, и я снова сидел в «Аурелиусе», глядя на пустое сиденье рядом.

За окном маги заканчивали калибровку семнадцатого Якоря.

Фея возникла над приборной панелью.

— Хозяин? Вы о чём-то задумались?

— Нет. Проверь готовность. Едем к следующей точке.

Двадцать вторая точка была позади, когда на приборной панели замигал входящий вызов. Антон один из немногих людей, чьи звонки я принимал без раздражения.

— Соединяй, — бросил я Фее.

Голограмма развернулась над панелью. Антон выглядел так, будто не спал трое суток — впрочем, он всегда так выглядел. Массивный, с квадратной челюстью он напоминал ожившую каменную статую. За его спиной мелькали какие-то развалины и суетились люди в чёрной броне.

— Господин, — он коротко кивнул. — Докладываю по Разломам.

— Слушаю.

— За последние сорок восемь часов зачистили семнадцать точек. Осталось девять в активной фазе и ещё штук двадцать в спящем режиме.

Я мысленно сверился с картой. Неплохо, даже очень неплохо, учитывая, что неделю назад разломов было втрое больше.

— Потери?

— Трое легко раненых, один средней тяжести.