Он шагнул к Орлову, и Премьер почувствовал, как давление усилилось.

— Деньги — это мусор. Абстракция, которую вы придумали, чтобы меняться ресурсами. Полезная абстракция, но всё равно — мусор. Гужевой уничтожил не мусор. Он уничтожил время мое время и время моих людей. А за это, — глаза Воронова блеснули чем-то очень опасным, — платят жизнью.

Орлов стоял неподвижно, чувствуя, как привычная картина мира трещит по швам.

Он имел дело с террористами, которые требовали освобождения товарищей. С шантажистами, которые хотели денег или власти. С фанатиками, которых вела идеология. Для каждого типа существовал свой подход, рычаги давления и способы договориться.

Но как договариваться с существом, для которого деньги — это «цветные бумажки», а время — единственная настоящая ценность?

Стандартные методы здесь бессильны, — понял он с холодком в груди. — Его нельзя подкупить. Он оперирует категориями, которые я даже не до конца понимаю.

Орлов понял, что теряет контроль над ситуацией.

Если он вообще был этот контроль…

Каждый его аргумент разбивался о стену непонимания. Словно они говорили на разных языках, пользуясь одними и теми же словами. И чем дольше это продолжалось, тем яснее становилось: обычные методы здесь не работают.

Значит, придётся использовать необычные.

— Я запрещаю.

Орлов произнёс это твёрдо, вложив в голос всю власть, которую давала ему должность. Двадцать лет в политике научили его одному: иногда нужно просто поставить точку и не давать пространства для манёвра. Показать, что есть черта, которую нельзя пересекать.

— Я не позволю устраивать самосуд над государственным чиновником на территории Империи. Это не обсуждается.

До этого момента Орлов думал, что понимает, с кем имеет дело. Да, это был опасный человек, но всё-таки человек, с которым можно договориться, найти общий язык, выстроить отношения.

Теперь, глядя в эти глаза, он усомнился в своих выводах.

— Ты берёшь это насекомое под защиту?

Голос Воронова не изменился — всё тот же ровный, спокойный тон, но воздух в кабинете будто стал тяжелее, словно атмосферное давление подскочило вдвое. Орлов почувствовал, как на плечи ложится невидимая плита, вдавливая его в пол. Дышать стало труднее, каждый вдох требовал усилия.

— Признаёшь его своим?

Это не угроза, — понял Орлов с пугающей ясностью. — Это вопрос. Он просто уточняет факты, прежде чем принять решение.

— Политически — да, — выдавил он, преодолевая давление. Каждое слово давалось с трудом, словно он говорил под водой. — Гужевой часть системы, которую я представляю. Атака на него — это атака на государство.

Воронов смотрел на него несколько секунд, и Орлов видел, как в разуме, прячущемся за этими внимательными глазами идет просчет и оценка.

— Если ты встаёшь между мной и целью, — произнёс Воронов наконец, — ты тоже становишься помехой.

Воронов выдержал короткую паузу.

— Если ты берёшь ответственность за это насекомое, значит, мне придётся устранить и тебя, чтобы не мешал.

Эти слова были сказаны не злобно, даже без угрозы и какого-либо эмоционального подтекста. Просто констатация факта, как «если пойдёт дождь — возьми зонт» или «если закончится топливо — машина остановится». Причина и следствие, ничего личного.

И именно это было страшнее всего.

Орлов смотрел в глаза Воронову и не видел там блефа. Не видел расчёта на то, что угроза сработает и противник отступит. Он не заметил там даже желания убивать, а только готовность сделать это, если логика ситуации потребует.

Неужели он убьёт меня? — понял Орлов с кристальной ясностью.