Неужели он убьёт меня? — понял Орлов с кристальной ясностью. — Убьёт Премьер-министра Империи и пойдёт дальше заниматься своими делами? Для него это словно не преступление и даже не событие, а просто устранение помехи на пути к цели.

Давление усилилось. Орлов почувствовал, как подгибаются колени, как пот выступает на лбу и сердце колотится где-то в горле. Перед глазами поплыли чёрные точки.

Ему всё равно, кто я и что будет после. Если я мешаю его Порядку, то перестану существовать. Вот и вся философия.

Впервые за двадцать лет политической карьеры Виктор Орлов по-настоящему испугался.

Жизнь или принципы.

Орлов стоял на этом перекрёстке не в первый раз. За двадцать лет в политике ему приходилось делать выборы, которые потом не давали спать по ночам. Он научился жить с этим, научился убеждать себя, что цель оправдывает средства, что стабильность государства важнее чистой совести.

Но сейчас выбор был проще и страшнее.

Умереть за Гужевого — за вороватого провинциального царька, который не стоил и ломаного гроша? Умереть, чтобы доказать какой-то абстрактный принцип «вертикали власти»? Оставить Империю без руководства в момент, когда она трещит по швам? И все ради мэра, которого он сам собирался уничтожить политически?

Нет. Это было бы не просто глупо, а преступно.

— Хорошо, я понял.

Слова вырвались сами, и вместе с ним из лёгких вышел воздух, который Орлов, оказывается, задерживал. Давление на плечах не исчезло, но стало терпимым, или… он просто привык.

— Он не мой человек, — Орлов говорил быстро, чувствуя, что нужно закрепить отступление, пока Воронов не передумал. — Я куратор системы, но не защитник каждого идиота в ней. Гужевой — моя ответственность только в административном смысле.

Воронов молчал, и это молчание можно было трактовать как угодно. Орлов решил трактовать его как готовность слушать.

— Давай так, — он перешёл на «ты», подсознательно подстраиваясь под манеру собеседника. — Гужевой больше не высунет носа из своей норы. Я приставлю к нему надсмотрщика из Канцелярии, который будет контролировать каждый его шаг. Он не подпишет ни одной бумаги, не проведёт ни одной встречи без моего ведома. Фактически политический труп, только формально живой.

Воронов слушал, но его лицо оставалось непроницаемым.

— А техникум… — Орлов лихорадочно искал то, что могло бы заинтересовать этого человека, и вспомнил его слова о времени. — Город проведёт отчуждение земли. Вся территория — оранжерея, корпуса, прилегающий участок — перейдёт в твою личную, суверенную собственность. Не в аренду и не в управление, а в собственность. Навсегда.

Он замолчал, чувствуя, как сердце колотится в груди. Это была хорошая сделка — щедрая, даже слишком щедрая по меркам обычных переговоров. Целый техникум с землёй в обмен на жизнь одного проворовавшегося мэра.

Вопрос был в том, примет ли её Воронов.

Секунды тянулись как часы. Орлов видел, как что-то меняется в глазах Лорда-Протектора — не выражение, скорее глубина взгляда, словно он смотрел куда-то внутрь себя.

— Территория, — произнёс Воронов наконец. — Это полезно.

Орлов позволил себе мысленно выдохнуть. Ещё не победа, но уже не поражение.

— Жизнь насекомого в обмен на землю, — Воронов чуть склонил голову, словно рассматривая сделку под разными углами. — Несимметричный обмен. Земля ценнее.

— Считай это компенсацией за причинённые неудобства, — Орлов старался говорить ровно, хотя внутри всё ещё дрожало. — Империя признаёт, что действия Гужевого были… неприемлемы.

Ещё одна пауза, короче предыдущей.

— Я согласен.

Два слова, произнесённых всё тем же ровным тоном, но для Орлова они прозвучали как райские трубы.