Мы вышли из мэрии под серое небо Северного, сели в машину и двинулись.

«Аурелиус» мягко покачивался на ухабах просёлочной дороги, унося нас прочь от Северного.

Я держал горшок с «Пожирателем» на коленях, изучая растение при тусклом свете, пробивающемся сквозь тонированные стёкла. Листья, ещё недавно упругие и налитые силой, теперь потускнели, несмотря на то, что я влил в него крупицу магии. Стебли потеряли характерный фиолетовый отлив, побледнели до болезненной зелени. Корневая система — я чувствовал её состояние через тонкую связь, установленную ещё в кабинете Гужевого — была истощена почти до предела.

Этот идиот держал уникальный организм, питающийся тёмной энергией, в кабинете, где единственным источником магии был дешёвый артефакт климат-контроля. Всё равно что посадить рыбу в песок и удивляться, почему она дохнет.

Но потенциал оставался. Я видел его в структуре клеток, в паттернах энергетических каналов, в том, как растение жадно впитывало каждую каплю силы, которую я в него вливал. Дайте ему заражённую, пропитанную некрозом землю Котовска, и оно оживёт за считанные дни. Разрастётся и окрепнет.

Мне нужно было только довезти его до места.

Лина сидела рядом, почти вплотную, хотя места в салоне хватало с избытком. От неё исходило тепло и какое-то странное, почти осязаемое довольство — как от кошки, которая наконец добралась до солнечного пятна на подоконнике. Она не говорила ничего, просто сидела и улыбалась, время от времени бросая на меня взгляды, полные чего-то, что я предпочитал не анализировать.

Глеб занял место у противоположной двери, контролируя обзор через заднее стекло. Профессиональная привычка, которую он не мог — да и не хотел — отключить даже в относительно безопасной обстановке.

А напротив меня скорчился Лисицкий.

Ректор выглядел так, словно его случайно заперли в клетке с голодным тигром и теперь он пытается стать невидимым, чтобы хищник не заметил лёгкую добычу. Руки зажаты между коленей, плечи подняты к ушам, взгляд мечется по салону, не задерживаясь ни на чём дольше секунды. Он хотел что-то спросить — я видел это по тому, как шевелятся его губы, как он набирает воздух и тут же выдыхает, не решаясь произнести ни слова.

Он излучал липкий страх, который заполнял салон, как дым, мешая сосредоточиться на действительно важных вещах.

Я понимал его состояние — с его точки зрения, последние несколько часов были сплошным кошмаром. Сначала разгром оранжереи, потом появление Лорда-Протектора, потом сцена в техникуме с полицейскими, потом поездка в мэрию, где он наблюдал, как я ломаю руку охраннику Премьер-министра. Для обычного человека, привыкшего к тихой академической жизни среди горшков и учебников, это был перебор.

Но его страх создавал ментальный шум, который раздражал. Мелкая, постоянная вибрация на периферии восприятия, как писк комара над ухом, когда пытаешься уснуть.

Нужно стабилизировать актив, объяснить новые правила игры, дать ему точку опоры. Испуганный человек бесполезен, а мне нужен был работающий ректор работающего техникума.

Я оторвал взгляд от растения и посмотрел на Лисицкого.

Он вздрогнул так, словно я ткнул его раскалённой кочергой.

— Лисицкий. Дыши.

Он вздрогнул так, словно я выстрелил ему над ухом. Глаза расширились, рот приоткрылся, руки судорожно вцепились в колени. Несколько секунд он просто смотрел на меня, не в силах произнести ни звука, потом шумно втянул воздух — оказывается, он действительно забыл дышать.

Я вернулся к изучению растения, не дожидаясь, пока он придёт в себя.

— Тебе завтра вернут деньги. Весь грант, до последней копейки.

Секунду спустя послышалася сдавленный звук, который мог быть началом вопроса или просто попыткой откашляться.

— Восстановишь оранжерею, — продолжил я, проверяя пальцем влажность почвы в горшке.