«Ничего этого больше не будет. Все разрешится, и буду жить как положено. Нет, буду жить лучше».

Колька вышел на Лосинке, сориентировался — Клоп подробно разъяснил, где нужный двор. Нашелся дом на Бебеля, одиннадцать. Он был старый, но крепкий.

Хозяин, как и было сказано, собирался на службу. Дым из печной трубы не валил, значит, все прогорело и вьюшку закрыли. Колька прибавил ходу, свернул в лес, держась в тени, обошел дом. Все окна были заколочены, значит, единственный путь внутрь — через крыльцо.

Тут же запрыгали пораженческие мысли: с чего вдруг хозяин уйдет, оставив дверь открытой? Но тут все разрешилось — вышел человек с газетой под мышкой и направился в уличный сортир, закрыл дверь, скрипнул вертушкой.

«Ну, поехали!» — Колька на полусогнутых ногах подбежал, взлетел на крыльцо, вошел в дверь — и лишь теперь испугался того, что в доме кто-то еще может быть. Он замер, прислушался — нет, ничего не слышно, только работает репродуктор. «Нет времени бояться», — одернул он себя и сунулся в первую же комнату. Она была большая, посреди стол с остатками завтрака, диван и прочее, проход во вторую комнату закрывала не дверь, а тяжелая занавеска с золотыми театральными кистями. Колька сунулся туда — вот она, нет, не кровать, Ложе! Высокое, с шишечками, и гора подушек под кружевами. Тут вдруг заскрипело крыльцо — возвращался хозяин. Колька, бесшумно плюхнувшись животом на пол, закатился под кровать и замер. Снова шутовка, поганка, упиралась в ребро, но шевелиться уже было нельзя — кто его знает, что тут за пол.

Отсюда не видать, что происходило в большой комнате, но по доскам отдавались шаги, спокойные, неторопливые, скрипел венский стул, было слышно, как лился кипяток из самовара. А потом к дому подъехала машина, шофер погудел. Хозяин, судя по звукам, прибрал со стола, оделся и ушел. Через пару минут урчание мотора удалилось.

Теперь в комнате была настоящая деревенская тишина: с бормотанием репродуктора, пощелкиванием рассыхающихся досок, тиканьем часов, мышиным шуршанием под полом. Колька перевернулся на спину, потер ребро, полежал еще какое-то время…

Почему-то куда-то делись приподнятое настроение и уверенность. Напротив, начали скрипеть в голове неудобные, угловатые сомнения: «А как все это будет-то? Постучат в дверь, я открою, они пойдут шарить по углам — и что, выпустят меня с миром, осыпав хрустами? Вряд ли. А когда наши придут, и что тогда будет?»

Напрашивался лишь один вариант, упомянутый Клопом: а порежут на ремни — и все дела.

«Ну это еще посмотрим…»

Колька выбрался из-под кровати, вышел в большую комнату, оглядываясь в поисках чего-то похожего на оружие. Ну, особо тут ничего не было — мещанские фарфоры, хрустали и прочая богатая ерунда, — только над дверью скалилась клыкастая кабанья голова. Колька оценил ее размеры — с чемодан. На стене висел винно-красный ковер, на нем развешаны ружье и кинжалы — кинжалищи и кинжальчики, все в раззолоченных ножнах с каменьями.

Тут послышался условленный стук. Колька мгновенно шатнулся к кухне, где наверняка должны быть какая-нибудь кочерга или там колун, — но быстро сообразил: не надо. В таком деле, при таких раскладах и иголка в руках может привести на цугундер.

Он пошел и открыл дверь. На пороге стоял Щербин.

— Даже так, — только и пробормотал Колька.

Казалось, что примерный учащийся Щербин удивился не меньше его, но быстрее сделал вид, что так и задумано, и произнес:

— Ирония судьбы, а?

— Что ж ты так, Саша? — Колька спросил в шутку — уж больно идиотская ситуация, — но Щербин взбеленился:

— Так это я прежде спрошу: ты чего тут? Я-то шпана и мразь, а ты вроде примерный.