|
По дому судьи (двор которого, кстати сказать, запрудили мулы, груженные подарками из поместья) сновали отцы города, чисто вымытые, причесанные и в новых рубашках. Дон Аркимедес Валерио был в синей парадной форме, хранившейся для торжеств, и в пунцовом галстуке. Заметим, что именно это невинное щегольство в конце концов его и погубило. Превратности службы загнали его в другой край, где завистники пустили слух, что он завзятый экстремист; тамошний префект его не терпел, ибо он не сумел организовать в городе борделя (а префект мечтал завести бордель в каждой округе), и счел красный галстук признаком левых взглядов. Его выгнали, и он умер нищим. Сейчас же, не предвидя этих бед, он не без важности поздоровался с доном Мигдонио де ла Торре-и-Коваррубиасом. дель Кампо дель Моралем.
Судья дошел до того, что велел подмести весь дом и даже протереть полы керосином, чей запах смешивался теперь с запахом пота, исходившим от дам, которые притащили сюда своих отпрысков. Эти сопляки (носы их и впрямь была забиты соплями) заглушали своим визгом музыку. Отцы и матери города танцевали на опилках, которыми посыпали скользкий от керосина пол. Такого безумного веселья здесь еще не бывало. К утру, когда ноги уже не двигались, дон Аркимедес спросил: – А не сыграть ли нам в покер? – Прекрасная мысль! – сказал дон Мигдонио, который было заскучал.
Беда не приходит одна, и через несколько недель мой кум Полонио Крус дал мне своих лошадей, а я как на грех не доглядел, и их снова забрали. Я опять пошел в поместье, и меня опять не стали слушать. На сей раз пришлось отдать чужую лошадь, а кум с досады сказал мне: «Твоя вина». И правда, вина была моя. Я отдал ему взамен кобылу, и он ее полюбил. Но пришла другая беда, похуже. Чтобы поправить дела, я засеял брошенную землю, называлась она Янасениса. Посеял десять мешков, семена выбрал на славу. Картошка бывает разная: рассыпчатая – самая вкусная; желтую хорошо берут; белая идет в стряпню; есть и сорт, который идет на крахмал. Я выбрал семена покрупнее, разных цветов. Земля мне отплатила, картошка взошла на славу. В апреле она цвела – красота, да и только! Тут и случилось несчастье: как-то ночью помещичье стадо разорило мое поле. Да, не везет! На другую ночь скотина опять пришла. Я их отгонял камнями, но не отогнал. Изловил я пастуха и спрашиваю: – Чего тут ходишь? А он голову опустил. – Судья приказал тут пасти. Мы и сами не рады, дон Эктор. Опечалился я, пошел в город, прямо к судье. Он куда-то собрался. Я говорю: – Разрешите к вам обратиться? А он идет и идет. – Это насчет картошки? – Да, сеньор. Он остановился. – Все тебе плохо, Чакон! В третий раз лезешь. Я этим не занимаюсь. Говори с женой. Донья Пепита думает, что женщине все можно, и бранится похуже пьяницы. Хотел я с ней поговорить, но она была занята – пересчитывала серебро и отрезы. Я прождал все утро, а к полудню она вышла во дворик и кричит: – Кристина! Кристина! К ней поскорее побежали две девушки. – Расчешите мне волосы. Они вынесли два креслица, хозяйка села в одно, а девица – в другое. – Говори побыстрее, мне некогда, – сказала донья Пени та и опустила волосы на лицо. – Донья Пепита, ваше стадо поело мою картошку! Девица, которая ее чесала, посмотрела на меня. Я ее еще маленькой знал. Как-то, помню, поймал для нее форель… – А кто тебе сказал, индеец поганый, что это твое поле? – Я сам его засеял, сеньора. Она вздернула голову. – А зачем ты там сеял, мразь?! – Оно никому не нужно. Община мне разрешила. – А кто она такая, чтобы разрешать? Община, подумаешь! Плевала я… Здесь ничьих земель нет. |
