Пока не опала пивная пена, никто не нарушил тишины.

– Значит, уши мои понравились? – сказал Сова, поглаживая левую мочку, и, не уважая чужой собственности, снова налил себе пива из бутылки, за которую платил Амадор.

– Кто вам сказал, дон Эктор?

– Птичка одна.

Скотокрад, не склонный к изысканному тону, грохнул о стол бутылку.

– Зачем явился? Чего надо, так тебя и так?

– Да вот поругался с сеньорой Пепитой… – сообщил Амадор неуверенно.

– С чего это?

Отсеки-ухо с минуту помолчал.

– Да вот она мне велела ваших поубивать…

Словно желая загладить несдержанность руки, нога Скотокрада сгребала осколки.

– А ты что ответил?

Соскучившийся Конокрад запустил руку в мешок и принялся пересыпать зерно из ладони в ладонь.

– Я ответил, что не хочу братьев обижать. Я много вредил. Я хочу по-мирному. Вот я как ответил, а она обиделась и выгнала меня из поместья.

– Когда?

– Уже четвертый день.

Конокрад швырнул ему в лицо пригоршню зерна.

– Чего врешь, морда? Вчера мой брат тебя видел, ты был с ее работничками и приказал его сечь. Шпионить сюда явился!

– Обыщите гада! – оказал Чакон, и лицо его застыло, как бронзовая маска.

Сантильян прижался к стене. Ловкие пальцы Скотокрада ощупали Карманы Амадора, и на стол легли три ключа (один ржавый), открывалка для бутылок, тупой карандаш, письмо и револьвер 38-го калибра.

– Зачем револьвер?

– Да вот на оленей охотиться…

Рука Скотокрада застыла. Взору его представилась непонятная красноватая бумажка.

– Это что?

Они никогда не видели пятисотенной купюры.

– Да вот накопил…

– Значит, все деньги в кабак берешь? – сказал Скотокрад, навалившись на стойку. – Хватит, Амадор! Давай исповедуйся!

Теперь лицо у Чакона было белым как снег.

– Ладно, – сказал он, – обдумаем потихоньку. – И обернулся к Сантильяну: – Водка есть?

– Есть, дон Эктор.

– Беру три бутылки.

Сантильян дрожащей рукой поставил перед ним три темные бутылки без наклеек, заткнутые сухой кукурузной кочерыжкой. Он едва различал, что на прилавке лежит смятая бумажка в пятнадцать солей.

– Поехали в город!

Глаза у Совы болели. Кошачья ночь притаилась в редких кустах, и только где-то за горами вспыхивали зарницы. Если бы не он, они бы свалились в пропасть или споткнулись о камень. В Янакоче светилось окон пять. Проехав с километр в полном молчанье, путники спустились в Урумину. В беззвездной ночи мерцало лишь дыханье Амадора. Они миновали Юрахирку. Ни Амадор, ни конвой не разомкнули губ. Они достигли Кураяку.

– Стой! – приказал Чакон.

Под ними засветились жалкие огни, и, представив, что совсем близко полный жандармов город, Леандро воспрянул духом. Горы остались позади!

– Чего сопишь?

– А вы чего людей хватаете? Вам это так не пройдет! Вы у меня попляшете! В город приеду – всем вам покажу!

Чакон схватил его за рубашку и силой посадил на камень.

– Садись, гад! – резко сказал он. – Ты в город не приедешь. – И словно вдруг признал в нем своего, вцепился ему в руку и шепнул: – Беги!

Амадор почувствовал, что эта костяная рука спаяна с ним неразрывной связью отвращенья.

– Ну, беги! Чего ж ты?

Амадор услышал жужжанье ненависти, которая бездонней тьмы. Он знал, что ему не простят хотя бы этих последних слов.