Пластиковый пакет медленно покачивался между рулем и боковым окошком.

…В половине двенадцатого утра Пит Хоффманн покинул «пятерку» – квартиру, откуда выселили жильцов и куда можно было попасть с двух улиц. Он чувствовал возбуждение: выстрел на Вестманнагатан – и прорыв в «Войтеке», доверие или потенциальный смертный приговор, остаться или бежать. Когда он закрывал калитку во внутреннем дворе, зазвонил телефон. Звонили из детского сада – у обоих малышей температура, они все красные, лежат на диване и ждут, когда их заберут домой. Хоффманн поехал прямиком в Эншедедален, в детский сад Хагтурнсгорден, забрал детей, горячих и вялых, и отправился домой, в Эншеде.

Сейчас он на полиэтиленовый пакет, на лежащую в нем клетчатую серо‑белую рубашку, забрызганную кровью и ошметками человеческого тела.

А тогда он уложил мальчишек в кроватки, и они уснули, в обнимку каждый со своим непрочитанным детским журналом. Потом позвонил Софье, обещал пока побыть дома, и она поцеловала трубку – дважды, всегда четное число.

Сквозь ветровое стекло видны часы над входом в магазин. Еще шесть минут. Он обернулся – мальчики притихли, с блестящими глазами, вялые, Расмус почти лежит на заднем сиденье.

Он помнит, как ходил туда‑сюда по неспящему дому, время от времени поглаживая горящие от жара щеки малышей и понимая, что выбора нет. Флакон жаропонижающего стоял на боковой полке холодильника, и оба получили по двойной порции из прохладной столовой ложки, несмотря на протестующие крики, что микстура – гадость и что они лучше будут болеть. Потом он отнес мальчишек в машину и короткой дорогой поехал в Слюссен и Сёдермальм; там он припарковался в двухстах метрах от ворот на улице Хёкенс‑гата.

Расмус окончательно улегся на сиденье, Хуго наполовину лежал на Расмусе. Их пылающие щеки были теперь не такими красными – альведон подействовал.

Хоффманн ощутил в душе нечто, что, вероятно, было стыдом.

Простите меня. Вы не должны быть здесь.

Когда его только‑только завербовали, он пообещал себе, что никогда не подвергнет опасности тех, кого любит. Теперешний случай был первым и единственным. Это не повторится. Однажды, несколько лет назад, случилось нечто подобное – в один прекрасный день к ним в дверь постучали, и Софья пригласила двух гостей выпить кофе. Веселая и любезная, она понятия не имела, кому подает чашки – второму заместителю и четвертому человеку в иерархии, те решили получше присмотреться к тому, кто пошел на повышение. Хоффманн потом объяснил, что эти двое – его клиенты, и Софья поверила. Она всегда ему верила.

Еще две минуты.

Пит нагнулся и поцеловал уже не такие горячие лобики, объяснил малышам, что им придется побыть одним, но совсем недолго; обещайте, что станете сидеть смирно, как большие мальчики.

Он запер машину и вошел в подъезд с табличкой «Хёкенс‑гата, 1».

За двадцать минут до этого Эрик вошел в подъезд дома номер пятнадцать по Йотгатан и теперь смотрел на своего гостя из окна третьего этажа; он всегда наблюдал за Паулой, когда тот пересекал внутренний двор.

Место встречи – «четверка», четырнадцать ноль‑ноль.

Квартира, временно покинутая жильцами, красивое жилище в центре города. Ее, одно из шести мест встречи, ремонтировали уже несколько месяцев. Вверх по трем лестничным пролетам, дверь с почтовым ящиком, на котором значится «Линдстрём»; Хоффманн кивнул Эрику, протянул пакет, который до этого лежал в одном из запертых оружейных шкафчиков и содержал в себе рубашку с пятнами крови и следами пороха, что была на Мариуше двадцать четыре часа назад, – и заторопился назад, к детям.