– Он мне неинтересен. Мне интересен тот, кто застрелил его. Я хочу знать, кто еще был в той квартире.

– Понятия не имею.

– Вы, черт вас дери, обязаны знать, с кем он собирался встречаться по вашему же  заданию!

Якуб Андерсен не любил людей, которые повышают голос без нужды.

– Еще раз заговорите со мной так – и встрече конец.

– Но если это вы…

– Вы меня поняли?

– Да.

Датчанин продолжил:

– Единственное, что мне известно, – это что Карстен собирался встречаться с представителями «Войтека» и шведским связным. Но имен я не знаю.

– Шведским связным?

– Да.

– Вы уверены?

– У меня есть такая информация.

Два говорящих по‑шведски в квартире, где совершала сделку польская мафия. Один мертв. Второй позвонил в диспетчерскую службу.

– Вот ты кто!

Андерсен удивленно посмотрел на Гренса:

– Простите?

– Ты – шведский связной.

– Вы о чем?

– О том, что я разберусь с этой чертовщиной.

Дом располагался всего в двухстах метрах от перегруженной транспортом Нюнэсвэген; от грохота машин любая мысль разваливалась на куски. Зато после короткой поездки через пару узких улочек, мимо школы и маленького парка оказываешься в другом мире. Хоффманн открыл дверцу машины и прислушался; здесь не слышно даже грохота обгоняющих друг друга грузовиков.

Она ждала на дорожке, ведущей к гаражу. Хоффманн увидел ее, еще когда поворачивал.

Такая красивая, слишком легко одетая, выбежала в домашних тапочках.

– Где ты был? Где вы были?  – Софья открыла заднюю дверцу, погладила Расмуса по щеке, схватила его в охапку.

– Двое клиентов. Я совсем про них забыл.

– Каких еще клиентов?

– Охранник, которому понадобился бронежилет. И магазин, в котором надо наладить сигнализацию. Пришлось ехать. А мальчишки сидели там совсем недолго. Тихонько, на заднем сиденье.

Она потрогала лобики.

– Не очень горячие.

– Хорошо.

– Кажется, им лучше.

– Хорошо бы.

Я поцеловал ее в щеку; Софья пахнет Софьей, а я придумываю, как соврать.

Это же так просто. И у меня хорошо получается.

Но я больше не в силах врать. Врать ей, врать детям, врать еще и еще.

Деревянная лестница скрипела, когда родители несли заболевших мальчиков на второй этаж, в кроватки – маленькие горячие тела под белыми простынками. Хоффманн немного постоял, посмотрел на них; они уже спали, похрапывая, как спят люди, чей организм сражается с коварным вирусом. Он попытался вспомнить, какой была его жизнь до этих двух мальчишек, любимых больше всего на свете. Дни в пустоте, дни, когда он был своей единственной ценностью. Вспомнил, но ничего не почувствовал. Тогда он еще не понимал, что то, что казалось ему таким основательным и значительным, на самом деле не имело особого смысла. Впереди Пита ждало время, когда его назовут папой.

Он зашел к мальчишкам, поцеловал лобики – снова горячие, губы ощутили лихорадочный жар. Спустился в кухню, сел на стул позади Софьи и стал смотреть на ее спину. Софья мыла тарелки, которые потом встанут в шкафчик в его доме, в ее доме, в их доме.  Ей можно было доверять. Вот он и доверял – доверял так, как никогда никому не смел доверять. Он доверял ей, а она – ему.

Она доверяла ему.

Только что он солгал. Он редко рефлексировал по этому поводу, врать было привычно, он всегда просчитывал прочность своей лжи, даже не успевая осознать, что сейчас солжет.