– Король воскрес! Виват! Ну, как я и полагал, мой дорогой государь, у вас пока еще достаточно сил. И не забывайте, что не все ваши друзья мертвы… необратимо…

И мне оставалось только грустно усмехнуться.

А бунт Доброго Робина, как потом выяснилось, стоил многим в Междугорье не меньше, чем мне. Некоторым, вероятно, даже больше.

Сейчас я уже не считаю Робина отвратительной тварью. Он делал то, что считал правильным, – у него тоже была своя справедливость. В этом смысле между нами даже можно усмотреть нечто общее – плевали мы с Робином на чужое мнение, не щадили врагов и шли напролом. Одна разница – я хоть иногда думал, что делаю.

Ведь после ледяной весны наступило небывало жаркое лето. Закон подлости гласит: беда никогда не приходит одна – извольте видеть подтверждение. Помню, мир превратился в адскую печь; в столице камни раскалились так, что на них можно было жарить оладьи – нашлась бы мука… Листья на деревьях пожухли к концу июня, земля была как сухая кола, а солнце стало белым шаром из раскаленного металла. Во дворце было чуть прохладнее – но я все равно уложил свою гвардию. Я боялся чумы от непогребенных трупов, к тому же дыхание и без того превратилось в проблему.

При мне теперь состоял жандармский отряд из сравнительно проверенных бойцов, и я спал в оружейном зале, на тюфяке, брошенном на пол. Виверну, которой эта опочивальня принадлежала, не запугаешь и не подкупишь – желающих убить меня во сне не нашлось. Правда, несмотря на весь мой хваленый аскетизм, такая мера предосторожности не устраивала меня в качестве постоянной: во‑первых, жилище Лапочки благоухало отнюдь не жасминовой эссенцией, а во‑вторых, она завела очаровательную моду спать рядом со мной, положив мне на живот голову весом с небольшой сундук.

Редкостно ласковая зверюшка. Но назрела необходимость что‑то делать с охраной. И я обратился к моему чучельнику.

Он столько раз чинил моего коня, что новый вызов во дворец не произвел на него особого впечатления. Только и сказал, когда явился:

– Что, государь, опять у лошадки копыта стерлись?

– Жак, – говорю, – волков в столичных пригородах давно стреляли?

– Зимой, – отвечает. – Чай, собачек желаете завести, ваше величество? Навроде лошадки?

Душевнейший мужик, и мысли ловит на лету. Славный слуга – все бы такими были.

– Да, – говорю, – Жак. Сделай мне собачек. Лошадке под стать. За каждую – по тридцать червонцев, а нужно мне штук пять. Волчьи шкуры ведь у тебя есть? Ну вот, только не забывай про кости.

– Помню, – говорит. – Как не помнить. Все будет в наилучшем виде.

– А вот теперь, – говорю, – старина, слушай очень внимательно. Ничего не бойся, ничему не удивляйся. Я желаю…

Я еще ничего не сказал – он побледнел и передернулся. И в паузу вставил:

– Я, прости Господи, покойных дворян‑то прежде… В смысле, я все больше – по зверю, по птице…

Рассмешил меня. Умен – на ходу подметки рвет.

– Ну что ты, – говорю, – Жак. Чучела из гвардии набивать – это даже для меня чересчур. Мы с тобой сделаем иначе. Только это дело тайное, государева служба, о нем молчи, а за работу получишь дворянство. Если, конечно, согласишься и не струсишь.

И при этих словах он чуть на пол не сел – и грохнулся на колени.

– Да я вам, ваше величество, всей душой!

Ну да. За такой куш можно из кого угодно чучело набить. На чучельника я вполне полагался – за деньги, которые я ему платил, он был вполне предан. Жизнь бы я ему не доверил, а дела – почему бы и нет?..

И волков он мне сделал сам.