Я в сопровождении Агнессы сходил на кладбище Чистых Душ, ко рву, куда швыряли всякого рода отщепенцев без роду и племени, безымянных нищих и казненных преступников. Памятное местечко! Душу, конечно, мне разбередило, я даже помолился за них обоих – за Нэда, чье тело лежало где‑то здесь, и за моего бедного Нарцисса. Тоскливо было, да, но чувства чувствами, а дело делом.

Я поднял несколько хороших скелетов, мужских, без изъянов, покрупнее, увел их во дворец, а там уложил снова. И мы с Жаком немножко их усовершенствовали.

Ободрали с костей остатки плоти. Обмотали кости конечностей соломой и тряпками, поплотнее. В грудные клетки всунули мешки с песком. А потом одели этих кадавров в доспехи. И я снова их поднял.

Старинные тяжелые доспехи сейчас уже никто не носил. Но мои предки их и не выбрасывали – память о героическом прошлом. Так что этот металлический хлам валялся во множестве в оружейной палате и прилегающих галереях – самых разных размеров, форм и эпох, на любой вкус. И мы сделали из них рыцарей.

Всякому ведь понятно, что скелеты – легкие, сравнительно непрочные. Ударь, даже не мечом, а палкой, – он уже и рассыпался. А моя железная гвардия, новенькая, – совсем другое дело. Они не люди, тяжести доспехов не чувствуют, железо их не стесняет – движутся со скоростью бойца в камзоле и штанах. Сплошная броня – руби его мечом, коли копьем, даже камень из катапульты не причинит такому особого ущерба. С тяжелыми мечами. В шлемах с плюмажами. А под открытым забралом – полированный череп. Разве не прелесть?

Для них пришлось набить чучела лошадей в лошадиной броне. Сперва таких гвардейцев у меня было четверо – все‑таки делать их было долго и кропотливо. На первое время хватило, но постепенно я хотел довести их число до двадцати. Этак к зиме. Жак получил дворянство и забыл о принципах: теперь он сам собирал кости и приводил их в порядок, готовя к моим чарам.

Я думаю, через некоторое время он бы набил и чучело из дворянина, если бы я приказал. Притерпелся. Удивительно, на что способен человек за деньги…

А лето между тем продолжалось. И во дворце пахло гарью пожаров. Леса горели, болота горели, деревни горели…

Неумершие страдали от жары не меньше живых: холод – их родная стихия, а жара, похоже, совмещается в их разуме с адским пеклом. Оскар, всегда раньше накрахмаленный и застегнутый на все пуговицы пижон, приходил ко мне в батистовой рубахе и без камзола. Садился на подоконник, как плебей, надеясь на струйку свежего воздуха, но воздух стоял неподвижно, как затхлая вода. Младшие рассаживались по каменным плитам, хранившим некую память о прохладе, готовые просто растянуться на полу.

– Боже милосердный, – говорила Агнесса с измученной томностью, – когда же кончится это бедствие…

– Новости печальны, мой дорогой государь, – сообщал Оскар. – Мелкие реки пересыхают, большие уж не так полноводны, как раньше, трава пожелтела в полях, а нивы черны. Мужицкая скотина ревет по ночам в своих стойлах.

– Мы отпускаем уставших, – добавлял Клод. – Но опасаемся, ваше величество, что придется облегчать вашим подданным мучения голодной смерти.

Я и без них знал.

Вся моя продуманная система запасов хлеба на случай голода шла прахом. Мои вассалы – подонки, грязные подонки, я всегда знал об этом и лишь в очередной раз убедился. У них было зерно, не могло не быть, у них были личные запасы, но они божились моим сборщикам, что их закрома разорил Добрый Робин и теперь они сами сидят без хлеба. Они все‑таки надеялись нажиться, и им было начхать, что мужики будут дохнуть от голода.