Лейла почувствовала, как напрягся Жан-Пьер Фушру, который, помрачнев, ответил с ледяной вежливостью:

— Если можно так сказать.

Понимая, что настаивать бесполезно (к тому же, невзирая ни на какие обстоятельства, этого ему не позволяло воспитание), господин де Муазандьер, смерив Жан-Пьера Фушру взглядом, о значении которого легко было догадаться, бросил, уходя:

— Я пойду посмотрю, готов ли виконт де Шарей вас принять.

Оставшись наедине с Жан-Пьером Фушру, Лейла сочла за лучшее промолчать. Она подошла к огромному окну, выходившему на каменный фонтан с чахлой струйкой воды, и созерцала аккуратно подстриженный самшит, остов беседки и железные арки, летом увитые чуть подрагивающими сиреневыми глициниями, пока ее начальник не нарушил тишину едким замечанием:

— Поверьте, инспектор Джемани, я по достоинству оценил, что нас приняли за прислугу. Извините, пожалуйста, их спесь. Это наследственное.

— Это совершенно не важно, — мягко заметила она. — Право, это не имеет ни малейшего значения.

Но для него имело. Никогда он не привыкнет к многочисленным двойникам своего свекра, говорящим однотипными фразами с одинаковыми интонациями и с глубочайшим презрением к окружающим, которое ничуть не скрывала подчеркнутая вежливость. Надо было срочно взять себя в руки. Его личные чувства, его больное самолюбие не должны помешать следствию. Виконт де Шарей должен быть выслушан объективно, без предвзятости, и всякое сомнение будет истолковано в его пользу — это привилегия каждого гражданина.

Наконец за ними пришел слуга, чтобы проводить в прелестную комнатку в итальянском стиле. Виконт де Шарей в компании хозяина замка и его адвоката стоял перед венецианским бюро, делая мужественные попытки принять беззаботный вид.

— Так мы вас оставим, Эдуард? — слегка вопросительно произнес господин де Муазандьер.

— Если вас не затруднит…

— Ну что вы, мой дорогой, вовсе нет. Вы знаете, где нас найти в случае необходимости.

И он ретировался вместе с адвокатом, который, проходя мимо, лаконично представился: «Мэтр Локурне».

Бесспорно, виконт де Шарей был еще красивым мужчиной. Элегантно одетый, высокий, худой, с живым взглядом и в воинственной позе, он являл собой прекрасный образчик того, что в народе именуют «старой гвардией». Только тонкие синие вены, избороздившие его аристократические руки, да совершенно белая шевелюра выдавали, что он, вероятно, был несколько старше, чем казался на первый взгляд. Но окончательно разоблачал его голос — ломкий, слабый, дрожащий голос пожилого человека.

— Прошу вас, присаживайтесь, господин комиссар, инспектор… Так как мне сказали, что речь идет о неформальной беседе…

— Именно так, господин виконт, мы с инспектором Джемани глубоко признательны вам, что вы нашли возможность уделить нам несколько минут.

Лейла не взялась бы определить, была ли в этой фразе скрытая ирония, тогда как Жан-Пьер Фушру, усаживаясь на один из стульев с манящей округлой спинкой, продолжал:

— Мы бы хотели восстановить все, что делала мадам Бертран-Вердон в течение позавчерашнего дня, и ради этого решились вас потревожить.

— Понимаю, комиссар, понимаю, — произнес виконт де Шарей. — Вы выполняете свой долг. Давайте поскорее покончим с этим… Позавчера я видел Аделину дважды. Днем в доме тетушки Леонии и потом вечером на ужине членов совета в гостинице «Старая мельница».

— А что она делала в доме тетушки Леонии?

— Тысячу разных дел, как обычно.