Закончив официальную часть, Андре Ларивьер начал рассказывать разные байки из истории города — не забывая, однако, беззастенчиво нахваливать выставленные на продажу сувениры и сетуя на то, что Общество по охране исторических памятников не торопится с ремонтом, вспоминая ныне исчезнувшие улицы и толпы паломников на Млечном пути. Он позволил себя сфотографировать и, когда за последним туристом закрылась дверь, с большим удовлетворением пересчитал дневную выручку.

То, чего он больше всего опасался — несвоевременного прибытия команды Рея Тейлора или нашествия местных либо парижских журналистов, — не произошло. Но он не мог предвидеть будущее и боялся, как бы естественное желание осмотреть дом тетушки Леонии, священное для французской литературы место, не сменилось на время нездоровым любопытством к месту преступления, где была убита председательница Прустовской ассоциации. С другой стороны, увеличение числа посетителей означало оздоровление финансов, подорванных безумно любившей размах мадам Бертран-Вердон.

Когда старый гид собирался вежливо попросить болтавших в углу Жизель Дамбер, Гийома Вердайана и Филиппа Дефоржа дать ему возможность завершить экскурсию, он заметил подошедшую к ним высокую незнакомку, появившуюся как из-под земли. Она представилась инспектором полиции. Далее он услышал, как она пригласила французского профессора в жандармерию, а остальных просила оставаться в распоряжении полиции и никуда не отлучаться из «Старой мельницы». Он облегченно вздохнул при мысли о том, что дом наконец-то вновь обретет спокойствие, достоинство и святость, которые и не должны были бы его покидать, вполуха слушая, как Жизель Дамбер принимает предложение Филиппа Дефоржа подвезти ее до гостиницы. Эти двое никогда не вызывали у него доверия, к тому же он не имел ни малейшего желания задерживаться в одном доме с опасным(и) преступником(ами)!

«Пежо» Филиппа Дефоржа было куда менее роскошным, чем «рено» профессора Вердайана, покинувшего их в самом мрачном расположении духа, но Жизель чувствовала себя в куда большей безопасности. Несколько километров от дома до гостиницы они проехали полнейшем молчании. Филипп Дефорж явно был поглощен процессом ведения машины. На нем были спортивные перчатки, совершенно не гармонировавшие со всем его обликом. Аделина часто говорила о нем снисходительно, иногда даже презрительно, но Жизель всегда считала его старомодно галантным и слишком уж безропотным. Несколько раз она случайно присутствовала при безобразных сценах, которые предпочла бы забыть. Будучи прустоведом, она прекрасно понимала, почему он позволяет себя унижать: в любви тот, кто любит, всегда проигрывает, а этот немолодой уже господин любил Аделину до самозабвения. «Все мы немножко Сваны», — подумала она. Из чувства сострадания к человеку, разом потерявшему все, она согласилась остаться поболтать с ним, вместо того чтобы прямиком подняться к себе в номер.

«Старая мельница» гордилась своим чайным салоном, где предлагался богатый выбор домашних пирожных — жирные слоеные пирожки, эклеры с кофейным и сливочным кремом, «наполеоны», фруктовые тарталетки, — чтобы заесть сухие листья из Китая, Индии, России, в небольшом количестве кипятка волшебным образом превращавшиеся в бодрящий напиток.

— Аделина прекрасно заваривала чай, — вздохнул Филипп Дефорж, взмахом руки, все еще затянутой в перчатку, отказываясь от пирожных, предложенных официанткой.

— Действительно, это был один из ее талантов, — искренне ответила Жизель.