— Ты чего такая? — зевнула Верна, потянувшись. — Как пир прошёл? — начала расспрашивать, окончательно проснувшись, сев в постели. — Знатно? А Пребран был? Гусли играли? А Марибор говорил что? Позвал тебя в невесты? Обручья подарил?

Зарислава только фыркнула глупости челядинки, прошла к сундуку, откинула крышку, выудила берестяной туесок.

— Князя Данияра ранили.

Верна резко дёрнулась вперёд.

— Как?!

— Сама не знаю ничего. Он на пире-то был, но быстро ушёл, а потом… — поведала коротко Зарислава, вынимая из-под подушки чура-обрега.

«Надеюсь на тебя, дедко».

Травница сжала его в ладонях, как ценность великую, и присела на лавку, мгновенно позабыв о Верне. Обереги помогают вспомнить важное, они пробуждают силу, которую черпать нужно изнутри и слышать голос древних предков. Боги рядом, только призови. Так говорила волхва. Чур покалывал ладони и пальцы, пронизывая руки жаром — потекла живительная сила к локтям, поднялась к плечам, наполняя грудь светом, который Зарислава могла бы сравнить с жидким золотом. Оно разлилось по телу мягким теплом. Когда тревоги ушли окончательно, пришла уверенность в своих силах. Приглушённый свет, запах трав, что сочился из туеска, тронули душу, напомнили родные края. И Зариславе почудился запах дыма от костров, смех ялыньских. Так далеко она сейчас, но душа несёт в себе родное, хранит, напитывает силами. Как же тяжело вдали от дома. А тут ей было всё незнакомое, чужое, холодное. Щемящей тоске по родимому краю Зарислава не позволила расплескаться и завладеть её сердцем, отринула, прогоняя.

Она поднялась, положила в поясную сумку оберег.

— Кто это у тебя там? — полюбопытствовала челядинка, вытянув шею. — Прячешь постоянно.

Зарислава сжала суму.

«Говорить ли — нет?»

— Это родовой покровитель.

— Да? А из какого ты роду?

— Коли родилась на этой земле, стало быть, из русичей.

— Что же ты одна?

Зарислава мельком глянула на Верну.

«Чего бы ей так любопытствовать?»

— Мои родичи были вольными людьми, — заявила травница, и в это она накрепко верила. Да и волхва постоянно о том твердила.

Верна только рассеянно опустила ресницы. Зарислава не хотела её обидеть, да видно, задела. Она-то невольница получается, посыльная у Радмилы.

— Мои всю жизнь трудились задором, а мне надоело жить в глуши, — ответила челядинка с обидой и досадой в голосе, подняла глаза, в них так и блестела тоска.

— Сама, значит, поклонилась княжне в услужении?

Зарислава смотрела на неё с жалостью и не верила, что можно вот так просто покинуть родичей и земли свои, самовольно повесить ярмо на шею при живых-то родителях. Как бы хотелось знать Зариславе, чьи у неё глаза такие голубые — отцовы, или матушкины, а волосы? Может, в бабку. Да и нрав твёрдый и волевой в кого? Не узнать Зариславе о том никогда.

Будь Верна свободна, Пребран бы тогда, может быть, поглядел на неё иначе. Зарислава хотела сказать о том, но вовремя себя одёрнула — ещё вызовет ревность или, того хуже, ранит только сильнее. Что ж, раз она сама выбрала себе такую дорожку, пусть идёт. В конце концов, у каждого своя судьба и путь. Вот и на её душу пришлось испытание. Знать Славунья решила проверить да закрепить решение её. И невежественно сетовать на судьбу попусту да без причин. Желала стать жрицей, вот и получила с лихвой сложностей. Так что с достоинством да почтением должна пройти их.