Наволод погрузился в размышления, и Зарислава не решилась его тревожить. Волхв вскоре повернулся к ней.

— Первый раз вижу, чтобы такая молодая, да силой Богов владела!

Зарислава только сильнее сжала в ладонях берестяной туесок.

— Кто учил, али сама?

— Волхва Ветрия Болиславовна разглядела во мне умение это, старалась направить, показать… — ответила Зарислава, не зная, как по-другому разъяснить её умение.

— Родителей твоих не осталось в живых, это вижу… — пронизывал её взглядом волхв, прищуривая глаза, от чего рябь морщин скопилась у его глаз. — Они были людьми честными, вольными. Ты, видно, в них пошла… За тобой сила огромная, и тебе беречь себя надо. Как же решилась отправиться в даль такую? В наших краях уже и не живут ведуньи, ушли в места спокойные, а те, что остались, погибли от рук врага. Ныне-то тын зыбок, а после смерти Горислава так и вовсе озверели душегубы, у стен таятся, — поведал Наволод и умолк.

Повисла тишина, и только гудел огонь в печи, трещали поленья, тяжело сипело дыхание князя, а вскоре и водица забурлила. Зарислава поспешно откупорила крышку.

— Сильна трава. Молода да сочна. Ну что ж, думаю, очистит кровь, да вернётся князь к жизни, молод ещё для кончины, — сказал спокойно волхв, глядя на полыхающие огневицы.

— Радмила говорит, что это Вагнара виновата в недуге князя Данияра.

— Может, и она, а может, и нет… Но за ней, какие бы обряды ни совершал, не увидел колдовства злого. А питьё её чистым оказывалось. Если и влияла, то только с помощью своей женской силы да хитрости.

— А где она теперь?

— Данияра нашёл Марибор. Вагнара сбежала. Мыслится мне, это она заманила князя в лес…

— Но для чего? Зачем ей смерть его?

— Хотелось бы и мне знать, но то закрыто от меня. Закрыто крепко, заточено замками пудовыми… Ещё когда Горислава сразили стрелой, я пытался найти врага, по чьему злому умыслу это совершилось. Но ничего не узрел, черноту только да мрак.

— Значит, есть враги…

— Враги повсюду.

Зарислава помолчала, подумала о степняках: до Ялыни не добралась ещё напасть эта. Сбрасывая оцепенение, травница поднялась. По обычаю взяв щепотку огневиц зелёных с соцветиями, мгновенно почувствовала, как от груди к рукам в траву хлыну сила. Не теряя времени, бросила в чугунок травы, потом ещё одну горсточку. Волхв наблюдал за ней со стороны, старался не мешать, приготавливая рушники чистые, да воду. Сняв с огня чугунок, травница поставила его на стол, накрыла тряпицей, дала настояться отвару, слила целебную воду в ковш, оставила остудиться.

К тому времени Данияру сделалось худо, с новой силой ударила боль, что пот залил лоб, а волосы и ресницы взмокли. Он натужно сжимал кулаки, выгибался, силился извернуться. Волхв держал его, и когда тот немного успокаивался, Наволод выжимал в холодной воде рушник, терпеливо отирал лицо. Князь, бывало, очухивался от забвения, но только от того не приходил в ум, а всё бредил, выкрикивал имя Сарьярьской девки, всё рвался спасти её, всё кого-то проклинал. Изнеможённый, он разлеплял ресницы и смотрел туманным далёким взглядом, лишённым всякого осмысления.

Глаза его были всё-таки зелены, убедилась Зарислава. И в глубинах их полыхал огонь, который жёг его душу и тело. Выглядел он скверно: от большой потери крови кожа приобрела синий оттенок, под глазами легли чёрные тени, а губы были белы, точно стылый снег.

— Наволод… — позвал Данияр, слабым голосом.