– Она в зеленом баке на улице, – сказал он.

– Значит, я ее достану, – выпалила я и потянулась за резиновыми перчатками.

– Забудь. Я ее выкинул два дня назад, там уже сверху огромная куча нового мусора.

У меня перехватило дыхание. Пит даже не представлял, чем это может обернуться. Я опустилась на колени у раковины, чтобы снять резиновые перчатки с крючка.

– Стелла, все будет хорошо, я достану твою птичку, – задыхаясь, пообещала я.

– Дорогая, – окликнул меня Пит. Я обернулась и увидела перчатки у него в руках. Должно быть, я оставила их не на крючке, а у раковины. – С этим пора заканчивать. – Он скомкал их и сунул в карман.

И тут Стелла начала кричать.

Как-то Пит предложил мне мантру для Стеллы: «Криком ничего не добьешься». Как-то раз я решила ее опробовать. Но Стелла в ответ разразилась таким истерическим плачем, что я понеслась с ней в больницу, в отделение неотложной помощи. Я видела истерики других детей: как они топают, прыгают, визжат, а потом обессиленно оседают на пол. Но Стелла – совсем другое дело. Она заламывала руки и рыдала, словно мать, чье дитя разорвали на кусочки прямо у нее на глазах.

Минуты не прошло, а я уже готова была сделать все, лишь бы ее успокоить. Готова была побежать на пляж в поисках другой мертвой птицы – все что угодно, лишь бы этот крик утих.

Пит пытался что-то сказать, возможно, ту самую мантру, но завывания Стеллы заполнили весь дом, и я не разобрала ни слова. Я встала на цыпочки и сказала ему прямо в ухо:

– Ей скоро плохо станет. Она себе голосовые связки порвет. Дай перчатки, и я пойду к мусорному баку.

Пит отошел от меня. Я понимала: силой я у него перчатки не отниму, если он не хочет их отдавать. Я схватила телефон и начала лихорадочно гуглить, можно ли где-то купить мертвую птицу. Оказалось, что в Великобритании продажа диких птиц запрещена. Но можно было съездить на пляж, прошерстить его, если понадобится, поймать птицу самой и голыми руками свернуть ей шею.

Пит упорно твердил мантру. В прошлый раз я сдалась то ли на тридцатом, то ли на сороковом повторе. Пит же не дотянул и до пятнадцатого. Он опустился на колени и попытался обнять нашу дочь.

– Стелла, родная, все хорошо, детка, все хорошо, – успокаивающе шептал он.

Она в ответ закричала еще громче, неистово размахивая руками.

Меня затрясло, и Стеллу тоже. Ее глаза почернели, превратились в бездонные дыры, рот перекосился. Ее горе казалось поистине экзистенциальным и оправданным. Она будто бы поняла страшную истину: что каждый из нас заперт наедине со своими мыслями, которые невозможно облечь в слова; что каждый из нас одинок.

Пит выпустил Стеллу из рук и стал нервно мерить шагами комнату. Мне потребовалось немало времени, чтобы смириться с тем, что Стелла не любит объятий и прикосновений. Я говорила себе, что это просто ее особенность, вроде нелюбви к сырым помидорам, и ничего больше. Но каждый ее вопль пугал меня. Я думала: а вдруг все куда страшнее? Если она не хочет обниматься, значит ли это, что ей не нужна любовь? Если она не тянется к моим рукам, возможно ли, что она не умеет проявлять нежность? Может, она унаследовала этот ген от моей матери?

Стелла уже сидела на полу, раскачиваясь из стороны в сторону. Я опустилась рядом. Если Стелла меня не любит, думала я, я смогу это принять. Тяжелее смириться с тем, что ждет ее саму, ведь в ней нет кое-чего очень важного. Возможно, она обречена на одиночество и вечно будет…

– Заткнись! – заорал Пит. – Заткнись сейчас же! – Он наклонился и схватил Стеллу за плечи. Ее маленькая рука взметнулась и ударила его по лицу, сбив очки на пол. Он поднял их. Одна линза треснула. – У меня нет запасных. Как я теперь пойду на работу? Черт возьми, черт! – Он ударил по холодильнику с такой силой, что сверху упал плохо закрытый пакет с мюсли, и они рассыпались по полу.