Он хотел, чтобы я насадила руки на эти ужасные шипы. Эти шипы и пронзенные руки не только казались мне святотатством – это больно! Конечно, для меня это не стало сюрпризом – после Дэниэла и самого Стефана.

– Иди, – сказал он. – Я все протер. Ты не осквернишь себя.

Древесина прохладная, а сиденье для меня велико, как любимое кресло моего приемного отца. После его смерти я часами просиживала в том кресле, впитывая папин запах, засевший в полированном дереве за долгие годы использования. Мысль об отце укрепила меня, но мне потребовалось все мужество.

Шипы оказались длиннее и острее, чем когда я просто смотрела на них, а не вонзала в плоть. Лучше побыстрее отделаться. Я плотно обхватила концы подлокотников и нажала.

Вначале было совсем не больно. Потом горячие щупальца магии проникли сквозь разрыв в коже, прошли по жилам и кулаком сжали сердце.

– Ты в порядке, Мерси? – спросил Уоррен; его голос прозвучал вызывающе.

– У волков нет права говорить на нашем суде, – рявкнул Бернард. – Не можешь молчать – уходи.

Я была рада, что Бернард что‑то сказал. Он дал мне время понять, что магия мне не вредит. Было неприятно, но не больно. Не стоит из‑за этого начинать драку, к чему уже готов Уоррен. Адам послал его охранять меня, а не начинать из‑за легкого неудобства войну.

– Со мной все в порядке, – сказала я.

Подросток шевельнулся.

– Неправда, – сказал он.

Правду? Что ж, отлично.

– У меня болит лицо, болят плечи, болит шея там, где укусил проклятый демон‑вампир, а магий стула нежна, как удар молнии, но постоянным ущербом это не грозит.

Мальчик – Вольфи – возобновил свое кататоническое раскачивание.

– Да, – сказал он, – правда.

– Что произошло прошлой ночью? – спросил Стефан. – Пожалуйста, начни с моего телефонного звонка.

Я обнаружила, что рассказываю свою историю гораздо подробнее, чем собиралась. Конечно, им не нужно знать, что езда Стефана меня испугала, или чем пахнет смерть женщины. Но оказалось, я не способна отбирать: воспоминания исходили из моих уст в том же виде, в каком возникали в голове. Кажется, у вампиров все же есть магия, которой нипочем моя кровь ходячей.

Но Бернард, по‑видимому, считал иначе.

– Противоположности сосуществовать не могут, – сказал он, когда я умолкла. – Нельзя верить, что она подчиняется креслу и в то же время может сопротивляться вампиру, который вложил в голову Стефана чужие воспоминания. Стефан единственный из нас способен противиться приказам госпожи, своей создательницы.

– Кресло зависит от нашей силы, – сказал Стефан. – Оно функционирует благодаря крови, но его магию создал ведун. Не знаю, сумел бы колдун сделать с Мерседес то, что сделал со мной? Он не знал, кто она, и не пытался.

Бернард начал возражать, но Марсилия подняла руку.

– Хватит. Даже пятьсот лет назад, – продолжила она, обращаясь к Стефану, – колдуны встречались редко. С тех пор как мы пришли в эту пустыню, я не видела ни одного. Кресло показало, что ты веришь в существование колдуна, которого превратили в вампира. Но, прости меня, я в это не верю.

Бернард с трудом сдержал улыбку. Мне хотелось бы лучше знать, как осуществляется правосудие в семье. Я не знала, что сказать, чтобы обеспечить безопасность Стефана.

– Показания ходячей убедительны, но, как и у Бернарда, у меня есть сомнения в отношении того, как действует на нее кресло. Я была свидетельницей того, как ходячие не подчинялись гораздо более могущественной магии.

– Я чувствую ее правду, – прошептал мальчик, продолжая раскачиваться.