– Вообще‑то что вы здесь делаете? – набросился Тойер на прокурора. – Вам следовало остаться в машине.

В душе Ильдирим согласилась с ним, но дерзко показала язык.

Безумие делало порой странные паузы, но почему бы безумию и не быть странным?

Штерн огляделся в бетонном колодце:

– Если мы тут начнем стрелять, нас прикончат собственные пули.

Сверху кто‑то отдавал команды, спокойно, но решительно. Потом раздались шаги, много шагов, медленных и твердых, почти военных.

– Теперь они шутить не станут, – тихо пробормотал Тойер и ужасно испугался.

К ним подошли, по меньшей мере, двадцать мужчин. Было видно, что они к подобным ситуациям привыкли больше, чем та пятерка, которая почти с мольбой собиралась объяснить им цель своей миссии. Слуги государства отступили на наружную площадку.

– Почему оружие? У полиции оружие и форма. Вы хулиганы. Наци? Ты не полиция. – Пожилой мужчина, говоривший твердым голосом, стоял в первом ряду.

– Криминальная полиция никогда не носит форму, – с жаром сообщил Лейдиг, – к оружию это не…

– Господи, не читай ему лекцию, – прошипел его шеф.

– Кто‑то стрелять. Где теперь? – спросил старик.

– Это мы и хотим знать! Где женщина? – с отчаяньем воскликнул Тойер.

Во время этого напряженного разговора Ильдирим перегнулась через перила, чтобы прикинуть, можно ли спрыгнуть в случае чего.

– Она там внизу, – прохрипела девушка, борясь с надвигавшимся приступом астмы. – С уборщицей.

Тойер подошел к старику. Встреть он его где‑нибудь на улице, то, возможно, и спросил бы, не помочь ли ему нести сумку.

– Плохая баба! – в отчаянии крикнул он и потыкал пальцем вниз.

Лицо старика побагровело.

– Баба умер. Босния. Нике баба. Серб убить баба, ты мудак! – Он пролаял приказ, и все оружие направилось на пятерых полицейских, которые теперь по‑детски прижались друг к другу.

– Вам нельзя носить оружие, это незаконно! – прохрипела Ильдирим. – Идиоты, выучите немецкий!

Тойер схватил прокурора за плечи и потряс словно яблоню.

– Хорошая баба! – крикнул он. – Там внизу – плохая баба!

Один из мужчин сказал что‑то старику, и лицо того снова приобрело человеческий цвет.

– Может, он наконец‑то сообразит? – шепнул Лейдиг. – Я, честно, не хочу умирать.

Сербы немного отошли в нерешительности, свои пугачи они опустили вниз, словно увядшие цветы.

– Боже, что теперь творится в лестничном колодце! – простонал Тойер.

Все полыхало. Огонь перекинулся на кучу мусора. Все, кто еще за считанные секунды до этого готов был открыть бессмысленную пальбу, притихли и смотрели вниз.

– Картину! Немедленно! – раздался внизу голос профессорши. – Или я буду стрелять. Только уже не в воздух. Отдай картину, глупая корова!

– Картина Зундерманн. – Голос уборщицы звучал твердо. – Ты никс картина. Мой сын тебя убить.

Водосточная труба проходила в добром метре от края балкона. Метр пустоты – это много, но Хафнер все‑таки прыгнул и ухватился за жестяной водосток. Увы, труба в тот же момент отошла от стены и качнулась под тяжестью обнимавшего ее храброго полицейского.

– Все, бросаю пить! – крикнул он сдавленным голосом.

– Чем же проклятые строители ее прикрепили? – простонал Тойер. – Слюнями, что ли?

Потом труба отломилась – впрочем, так, что сбросила Хафнера на нижний балкон. Краткую вечность, или долгие секунды, никто ничего не слышал.