– И жили там все время?

– Совершенно верно, – отвечает он, прилагая немалые усилия, чтобы в голосе не проскользнула гневная нотка, способная испортить всю игру.

– Но вы наверняка поездили по свету, мы особенно любим…

– Господин Вернц. – Он кладет идиоту ладонь на колено; такая чуть преувеличенная фамильярность всегда заставляет людей замолчать. – Мои родители умерли во время поездки по стране, пожалуйста, поймите…

– Господи, весьма сожалею, я…

Он  в ярости, ведь его  выбор пал на Новую Зеландию именно из‑за ее удаленности, в расчете на то, что Вернц там никогда не был. Когда случаются такие проколы, он  всегда приходит в ярость. Он  слишком быстро приходит в неистовую ярость, и это серьезная проблема. Ярость захлестывает его  целиком, и тогда все лица превращаются для него  в маски, и он  стремится их сорвать; ему  все мешает, все хочется убрать с дороги мощным ударом ноги. Он  должен взять себя в руки, поэтому ему  нужно побыть одному. Но в то же время он  твердо намерен сдерживать эти потоки, чтобы в один прекрасный день воспользоваться накопленной яростью и направить ее в нужное место. Вот тогда он  станет сам собой. Но пока еще рано. Он  спрашивает себя, не наитие ли подсказало ему , чтобы он согласился на встречу с этой турчанкой. Возможно, она что‑то знает. Возможно, он  ее трахнет. Это не надежда, а просто вопрос его  волевого усилия.

– Вот мы и пришли. Отель не самый шикарный, но вы ведь сами захотели что‑нибудь поменьше…

– Тут замечательно. – Он улыбается, но от этого появляется боль в сведенной судорогой челюсти.

– Вот тут, напротив, Штадтхалле. Ресторан тоже есть, считается кубинским…

Когда только этот дурак перестанет навязываться со своей дружбой…

– Все чудесно, господин Вернц. Теперь позвольте мне немного отдохнуть? Завтра утром я зайду к вам.

– Разумеется, доктор Дункан.

Наконец, идиот ушел. Он  стоит у администрации. Дверная ручка выглядит как расфуфыренная медуза, маленькая, глупая медуза в праздничном наряде. Словно ее натерли слизью. Ему  хочется разбить ручку. Он  должен владеть собой.

– Ах, господи, не разбейте мне ручку, ой‑ой‑ой.

– Извините, мне показалось, что она тяжело…

– Ничего‑ничего. Слушайте, ну и силища у вас…

– Для меня зарезервирован номер, господином Вернцем, или, возможно, от прокуратуры…

– Да, знаю. От прокуратуры, точно…

– Ну, пусть так и останется, я тут официально.

Глупая фраза, но портье ее проглатывает и просто вручает ему ключ. Глупые фразы проглатывают все. Люди пасутся на глупости, как коровы на сочном лугу. Ярость стихает.

Открытие, сделанное Лейдигом, побудило Тойера самому наведаться в студенческую столовую. Студенческие контакты Вилли предполагали, что там можно нарыть что‑нибудь полезное. Идиллическое примирение облегчило ему задачу по распределению сил. Хафнеру был поручен собачий телефон; бравый Штерн тут же вызвался ему помогать.

Так что на этот раз его вез Лейдиг. Он вел машину медленней Штерна и сидел так, словно ему подложили кнопку на водительское кресло. Тойер старался не смотреть, как он рулит, – помня со своих автомобильных времен, как это нервирует. Снег оставался лишь на вершине Кёнигштуля, внизу, в городе, было сыро и промозгло. Они спустились по Курфюрстенанлаге и нырнули в Гайсбергский туннель.

Когда они выехали на свет возле Института музыки, Лейдиг показал влево, на гараж:

– Вон там я живу, в соседнем доме, на углу.