Хорнунг легла рядом с ним:

– Да, «Тернер в Германии», пару лет назад в Мангейме прошла такая выставка.

Они вместе листали альбом. Хорнунг кое‑что объясняла, сыщик не совсем понимал, но чувствовал, что картины его как‑то странно трогают так, словно он нашел в них союзников. Размытая игра света и теней, краски и линии то вонзались друг в друга, то накладывались, как осенняя листва. И все вместе создавало ландшафт: Гейдельберг с радугой, Гейдельберг на закате солнца. И вид не вообще, а при взгляде в ту самую секунду. Каждая картина была тем, что видел только художник, и свидетельствовала о его мужестве – показать все именно так. По крайней мере, так показалось сыщику.

– Нужно ли мужество, чтобы писать картины? – неуверенно спросил он.

– Да, – подтвердила Хорнунг, – думаю, что да. И еще нужны краски. – Она хихикнула, и Тойер слегка обиделся. – Можно подумать, – продолжала она уже серьезней, – что он встал и набросал все в одну секунду и удивительно точно. Вот только на самом деле он работал не так. Во время поездок он делал чудовищное количество этюдов, набросков и уж потом перерабатывал их в картины, иногда лишь годы спустя.

– Как же он умел рисовать свет, – с благоговением прошептал Тойер. – Мне кажется, я пытаюсь думать так же, как он смотрел на мир. Только я, конечно, туповат для этого.

Он мечтательно листал каталог и читал иногда текст. Тернер много раз приезжал в Гейдельберг около 1840 года. Жил на Карлсплац, недалеко от теологов, где сегодня Тойер беседовал про точку Омега. И хотя картины, казалось, были продиктованы секундным впечатлением, он читал, да и видел, что художник позволял себе вольности – дописывал некоторые фрагменты разрушенного замка или объединял в одной картине людей из разных эпох, так что вспышка света, казавшаяся секундной, одновременно была и произведением, стоявшим вне временных рамок, перемещавшим время и пространство.

Затем он наткнулся на эскизы, быстрые мазки и цветовые плоскости, из которых струился свет.

Комиссар подумал: дали бы ему те же кисти и краски, получилась бы лишь глупая мазня.

Он листал, смотрел и читал.

Внезапно в безрадостную новостройку в Доссенгейме, где жила Хорнунг, ударила молния. Во всяком случае, массивный мужчина повел себя так, словно случилось именно это. Тойер выгибал спину, барабанил кулаками по полу, прыгал и орал «да‑да‑да!», словно штангист, побивший мировой рекорд. Каталог при этом захлопнулся, и им пришлось несколько минут листать его, отыскивая нужное место.

– Я цитирую! – заорал Тойер. – «Впрочем, в газете было написано, что «мистера Тернера сопровождал некий мистер Таунс или Фаунс – вероятно, это…» Ладно, наплевать. Вот оно что! Вот оно что!

Он с восторгом глядел на Хорнунг. Лишь потом ему пришло в голову, что она ничего не понимает, и тогда он стал немного сумбурно посвящать ее в ход расследования. Такие мелочи, как служебные тайны, не должны были омрачить блеск этого дня.

Потом они занимались любовью, озорно и по‑юношески неловко. Тойер увидел почти столько же вспышек, как при средней мигрени. Внутри него было место, куда он не заходил, и даже оградил его минным полем. В этом пространстве он был сильным, сильней, чем в жизни. При этом он не знал, что бы произошло, если бы он в него вошел. Но теперь – теперь дверь приоткрылась.

Тяжело дыша, они лежали рядышком на ковре, слегка смущенные таким легкомысленным выбором места. Хорнунг сварила кофе, Тойер еще раз взял газетную статью и стал разглядывать фотографию картины. Насколько он мог понять, это и правда был Тернер.