– Меня вообще ничего не интересует. – Зельтманн поднялся с места, словно готовился к драке, что было не так далеко от истины. – Я не должен нечего выслушивать. Потому что вообще ничего не должен.

– Неправда, – бодро возразил Тойер, – вы должны когда‑нибудь умереть. Это все должны. – Он с грохотом захлопнул дверь. – Вы должны умереть, господин Зельтманн. Вы будете задыхаться и прощаться с миром, а потом умрете. Тогда не останется ничего от вашего семинарского знания!

Зельтманн раскрыл рот, но не смог выговорить ни слова.

– Должна была умереть и моя жена, – кипятился Тойер, – на девятом месяце беременности, знали вы про это?

– Нет, – забормотал Зельтманн, – это…

– Ведь вы так много про меня знаете. Разве не написано об этом в моем служебном досье? Бог милостив к вашей грязной канцелярской душонке! – прокричал старший гаупткомиссар, подошел к чаше с гладкими камешками, загреб несколько штук и сунул в карман.

– Почему вы так меня ненавидите? – жалобно проговорил Зельтманн.

– Что вообще творится в этом кабинете? – снова заорал Тойер и пнул корзину для бумаг, которая в самом деле стояла посреди комнаты. – У нас создалось впечатление, да, версия, можно даже сказать, веские основания предполагать… – С этого момента он стал безбожно врать: мол, подлое нападение на молодого человека минувшей ночью непосредственно связано с утопленником из Неккара, и тут, возможно, прослеживаются международные связи, во всем, вплоть до собак. И мы далеко протянули наши щупальца, господин директор, сильно рискуя. Послушайте, Рюбецаль‑любитель! Моим мальчикам я категорически приказал молчать. – Тойер с поразительной ловкостью отскочил в угол и заговорщицки постучал по стене. – Стены имеют уши, и в темноте их не видно, господин доктор.

– Вы должны рассказать мне подробней. – Зельтманн слегка побледнел и снова опустился на стул.

– Я ничего не должен рассказывать про дело, которое я даже не веду, и вообще, я ничего не могу сказать о том, чего нет! Меня связывают по рукам и ногам! Меня гонят и третируют! Что вы за человек? Мы тут, понимаешь, вытаскиваем горячие угли из огня! Из пылающего жерла ада! А нас связывают по рукам и ногам! Я повторяю свой вопрос и жду ответа: что вы за человек?

Тойер грозно встал перед письменным столом своего посредственного шефа и чувствовал себя гориллой в горах Уганды. А они чувствуют себя сильными и могучими.

– Человек, которому свойственно и ошибаться, – прохрипел Зельтманн, – то есть заблуждаться. И все‑таки, мой дорогой Тойер, ваш Хафнер был, господин Тойер, чудовищно пьян. А тот бедный глухой, бедный глухой… и я даже не смог ему сказать, как мы сожалеем о случившемся…

– Лес рубят, щепки летят! – вскричал Тойер. – Тут у нас не Брухзаль! Не лужайка перед виллой. И мы не хор баптистов. Мы бульдоги, свирепые бульдоги! Когда я выскажу вам все, что должен высказать, я пойду в свой кабинет и проработаю там всю ночь. Которую ночь в моей жизни, собственно говоря? Кто считал бессонные ночи криминалиста? Вы? Я? И кто вообще сегодня полицейский?

– Товарищ гражданина, – простонал Зельтманн. – Во всяком случае, вы проводите расследование не по‑товарищески, коллега Тойер.

– Возможно, это как раз и хорошо, – Тойер понизил голос, – если тот или иной человек отказывается обручиться со злом. – Он впился глазами в Зельтманна. Потом резко переменил тон. – Подождите, сейчас я все соберу.