– … мне особенно нравится.

– Что? – переспросила она. – Кто? Простите, я не расслышала.

Маленькая, подвижная армия зеленых муравьев гнева кишит у него  внутри, в пустом сером, как бетон, пространстве души. Его  обязаны слушать! Он  пытается сохранить спокойствие и повторяет:

– Кажется, Тернер бывал в этом городе много раз.

Свои слова он  сопровождает сияющей улыбкой, от которой у него  даже ломит челюсть.

– В вашем путеводителе наверняка об этом тоже написано, – холодно ответила Ильдирим.

Она задумалась, случайно ли, что она снова натолкнулась на Тернера; скорей всего, в самом деле случайно. В прошлое лето к ней подряд, в течение трех дней отпуска, привязывались мужчины, называвшие себя «Франки». Одному она поддалась. С самого начала без особой надежды. Но все вышло еще более отвратительно и жалко, чем она опасалась.

Не выходит. Не выходит. Ведь он  хочет, чтобы вышло, но не выходит. Ядовито‑зеленые волны и серый бетонный волнолом, и еще эта музыка, постоянное ощущение, что на тебя набросили гнилую сеть.

– Боже, – Ильдирим выудила из кармана сигарету. – Как мне надоела эта музыка. Она звучит в каждой «Икеа», и повторяется, и повторяется, так и видишь согбенных кубинских стариков, которые тянут и тянут одну рыбачью сеть за другой.

Лицо Дункана вдруг выскользнуло из‑под контроля, и он стал похож на мальчишку, обнаружившего под рождественской елкой модель самолета.

– Да это потрясающе! Глядите‑ка, мы с вами похожи. Умеем видеть мысли, шумы, понятия. Это называется синтетическое восприятие. Признак интеллекта.

Такое отступление от путеводителя вызвало у нее вежливую улыбку.

– Я не знаю. У меня это бывает далеко не всегда. Восьмерка синяя, а семерка желтая.

– Нет, цифры у меня имеют скорее формы… А желтое – наслаждение, секс.

Все идет вкривь и вкось. И все оттого, что он  искренен. Он  злится на себя самого. Она не хочет слушать. Ее лицо каменеет. А ведь он  еще не там, где хотел ее трахнуть! Он  собирался устроить медленный, льстивый танец слов, с удовольствием представлял себе, как смягчит ее, словно сухую губку, гладкими речами, заворожит, заставит парить в воздухе, плавиться от желания. Потом сбросит на землю, в низменный мир, погонит в ночь, будто суку в течке, будто похотливую самку шимпанзе.

Всему виной искренность, надо отучить себя от искренности.

– Вот вам и разница, – с досадой ответила Ильдирим. – Для меня семерка желтая, для вас этот цвет ассоциируется с сексом. – Она махнула официанту и заплатила за тортилью и два бокала минеральной воды. Ей было наплевать, если это невежливо. Она хотела поскорей оказаться дома, прежде чем этот тип Хафнер научит Бабетту курить.

– Я вот прежде упомянул про Тернера… Господин Вернц предположил, что прокуратура еще не занималась новой находкой. Но ведь тот студент…

Он  тупо кружит вокруг цели. Он  разочарован, недоволен собой. Но он  должен простучать еще в этом месте стены. Она глядит на него . Он  попал в цель, но она видела, как он  наводил ружье. Это лучше, чем промах, но для осторожного охотника неутешительно.

Значит, это был не случай. Ильдирим в смятении взглянула на него.

– Доктор Вернц вам что‑то рассказывал? – Тут же ей пришло в голову, что такого не могло быть, ведь ее шеф ничего не знал про эту историю.

– Я из прессы… – начал Дункан, но не окончил фразы. Он что‑то искал в кармане куртки. – Я видел, что вы курите.