Хафнер только махнул рукой.

– О Господи, – тихо простонал он. – Ой‑ой‑ой.

– Итак, – сказал Тойер, – у меня ощущение, что Ратцер там, внутри. Это его приватная точка Омеги. Стоит разгадать его нелепые загадки, и все нити сходятся. Пока он студент‑неудачник. Мы найдем его, и он почувствует себя важной птицей.

Казалось, его сотрудники были не так в этом убеждены.

– Я могу и ошибаться. – Могучий сыщик обиженно сгорбил плечи. – Естественно, я могу и не попасть в точку. Я ведь Тойер.

– Нельзя ли заняться делом? – простонал Лейдиг. – Я замерз.

Тойер, обеспокоенный нарастающей тяжестью в затылке, поглядел на высокую церковь, видневшуюся в конце улочки.

– Я пойду к врачу, обязательно, – прошептал он. Потом нагнулся к звонкам и вгляделся в надписи. Его подчиненные, наблюдавшие за его действиями, услышали где‑то смех.

– На табличке стоит «В.», вот это да! – Комиссар вздохнул. – Нам нужно как‑то войти.

Смех раздался снова.

– Смеются где‑то поблизости, – сообщил Лейдиг, – подождите… – Он приложил ухо к закрытым ставням безымянного винного погребка. – Да, это тут.

Он постучал в ставни, сначала без успеха. Затем к нему присоединился Штерн. Веселье в погребке было нарушено. Наконец, распахнулась средняя из трех ставен, чуть не задев гудящую голову Хафнера. На улицу высунулся внушительный торс. Запахло так, словно открыли большую бочку с вином, наподобие той, что стоит в Гейдельбергском замке.

– Кто‑то хочет схлопотать по роже?

– Вы хозяин? – резко спросил Тойер. – Предъявите разрешение на ночную торговлю.

– Это приватный праздник, и тебя, рожа небритая, это не касается… О, вот оно что, полиция! Минутку, я открываю.

Винный погребок был восхитительным. Помещение средней величины было обшито деревом; в начале восьмидесятых годов тут явно никто не считал, что кабачки нужно приравнять по степени уюта к процедурному кабинету врача‑уролога.

Пять старых полуночников, вооруженных наполненными до краев бокалами из прессованного стекла, сидели рядком. Среди них сонный хозяин, угадываемый по полотенцу, торчавшему из кармана брюк, а также Бзби Хюбнер с доброй порцией грушевого шнапса.

При виде веселой компании у Хафнера зашевелилось недоброе предчувствие, будто он заглядывает в свое будущее. Он злобно сверкнул глазами на музыканта:

– Так‑так, ты тут не завсегдатай, а?

– Нет, – взвыл свидетель. – У меня щека горит. Я не мог заснуть.

– Если понадобится, я сварю вам, пяти дурням, кофе, а теперь заканчивайте с гулянкой, – твердо заявил Тойер и хотел с размаху швырнуть на стол последнюю фотографию Вилли, но что‑то где‑то перепутал по ходу следствия и вместо этого едва не бросил перед насупленными пьяницами копию газетной статьи про Зундерманна.

Не считая подобных будничных осечек, опрос дал внушительные результаты. Вилли частенько бывал в кабачке. Помимо Бэби Хюбнера, который сокрушенно признался, что впечатления, полученные за день в Старом городе, он практически каждый день заливал здесь грушевым шнапсом, остальные тоже чуть ли не поселились в маленьком погребке.

Для опроса группа распределилась по разным столам. Правда, одного выпивоху они быстро отправили домой – толстого и почти глухого американца, который непрерывно поправлял слуховой аппарат, похожий на апельсин. Он почти ничего не знал про Вилли, хотя и причислял его к своим лучшим друзьям.

– Итак, еще раз – Штерн сидел с тощим как жердь мужичком за самым маленьким столом в середине погребка.