По мобильному телефону он вызвал подмогу, и кроткий коллега Шерер сразу же любезно пообещал ее выслать. Но тут же добавил, что официально их рабочий день вообще‑то начинается, в, эти минуты – а они все еще в Старом городе. Шеф рассердится.

Тойер едва не рассмеялся.

– Слушай, Шерер, мы тут уже три часа; нашли Ратцера и жилье безымянного утопленника из Неккара. Что из того, если мы приедем в контору на несколько минут позже…

В трубке затрещало, он услышал чье‑то шумное сопение и со вздохом узнал шефа. Легок на помине.

– Тойер, где же вы? – проскулил Зельтманн. – Тут у меня собрались Вернц, пресса, только вас нет!

– Пресса? – переспросил сыщик и почувствовал, что холодеет от ужаса, что из него уходит жизнь, словно он попал в техасскую машину для смертной казни и она уже прессует его.

Зельтманн снова кашлянул два раза, потом продолжал:

– Я бы позвонил вам, но…

– …но вы этого не сделали, – тупо сказал Тойер.

– Вернц приехал по моей просьбе с раннего утра, так как вы, очевидно, напали на след крупного дела. Я рассказал кое‑что от вашего имени, однако люди тоже должны хоть что‑то узнать об этом, пресса имеет право… Те связи, о которых вы говорили, разумеется… поскольку следствие пока еще не…

– Надо же было все‑таки обсудить!

– Господин Тойер! Я и хотел обсудить в девять часов! С вами, Вернцем и этой Ильдирим, которая тоже опоздала на работу. А теперь уже десятый час, а журналисты хотят в десять устроить конференцию. Что мне делать?

– Господи, не говорите чушь! – проревел Тойер, к ужасу своих коллег. Все выплеснулось в этом взрыве: подъем последнего вечера, неудача в любовном акте, усталость, стучавшая в затылке, ужасное чувство, что сам совершил чудовищную глупость и теперь мчится в ящике из‑под мыла с вершины Эвереста без надежды уцелеть. – Вы созываете пресс‑конференцию, так как просто не в силах выдержать, что ведется большое дело, а вас никто не видит на телеэкране. – Он с отчаяньем взглянул на часы. – Через двадцать минут!

Его люди постепенно начинали понимать, что происходит. Лица у всех сравнялись по цвету с зеленоватым лицом Хафнера. Хауг, наоборот, повеселел, ведь раз такое творится в полиции, они, возможно, забудут про его историю с налогами.

– Вы сами говорили о международном следе! – кричал Зельтманн. – Что, эти слова ничего не значат?

– Разумеется, иногда не значат ничего, – услышал Тойер свой голос, – но мы нашли дом, где жил Вилли, сейчас близки к выяснению его личности, и вот ты назначаете пресс‑конференцию. Так что теперь я узнаю, что там и как, только по телевизору!

Вдруг Зельтманн заговорил спокойно. Вероятно, он с помощью тибетского дыхания зарядил солнечное сплетение положительной энергией.

– Мне важно только дело. Деловое обсуждение. Как я говорил вчера, мы должны общаться в парадигме содержания, господин Тойер. А содержание означает, двоеточие: пожалуйста, приезжайте, немедленно со своими людьми. Это приказ, господин Тойер, а также порицание. Таким образом, я ставлю вам на вид.

В комнату ворвался Хафнер:

– Ратцер сбежал.

– Как сбежал? – воскликнул Тойер.

– Да вот так! – ответил Хафнер, тяжело дыша. – Выпрыгнул через закрытое окно у меня на глазах. Кто бы мог такое предположить?

– Значит, окно разбито? – озабоченно спросил Хауг.

У Тойера еще хватило времени, чтобы узнать, что прыжок Ратцера во внутренний двор затормозила преграда – крытая пристройка; дурень не знал про нее.