Эта часть Гейдельберга не обладала важным историческим рангом, но тут можно было заглядывать в сады и дворики, радуясь, как хорошо расположены виллы. Новую синагогу он тоже одобрил, а при виде играющих детей ему вспомнились запах, исходящий от рук вратаря в холодный сырой день, облезлый кожаный мяч, ворота – два школьных ранца и никакой верхней перекладины, – высокая мокрая трава с колючками. Фабри бьет одиннадцатиметровый. (Надо ему черкануть открытку.)

Тойер уронил скупую слезу, и тут же его душа снова покрылась толстой коркой. Все теперь было под запретом. Все бурные чувства заперты. Он задыхался. Он хотел поскорей попасть к врачу.

Комиссар нашел тот дом, еще издалека увидел, как блестит никелированная вывеска. Дверь была открыта. Внутри творилось невесть что, словно в лазарете после сильного обстрела. Единственная медсестра из трех, державшая возле уха одну телефонную трубку, а не две сразу, торопливо спросила, записывался ли он заранее или у него острый случай.

– Острый, – ответил Тойер. – И все острей с каждой минутой.

– Тогда вам придется подождать, – сказала молодая женщина. – Какая страхкасса?

– Приватно, – ответил Тойер, – совершенно приватно.

Он заполнил корявыми руническими знаками формуляр и с трудом вспомнил свой телефонный номер. По‑крестьянски кивнул, здороваясь с другими пациентами, ждавшими в приемной, а их было не счесть, и прочел от корки до корки журнал «Женщина в зеркале». У одной дамы вся ушная раковина была утыкана акупунктурными иголками, а она все‑таки лихорадочно правила рукопись. Тойер охотно объяснил бы ей бесполезность подобных усилий, но слова не шли с языка, получился лишь зевок, который никто не заметил.

Когда, спустя два часа, настала, наконец, его очередь, он толком и не знал, что сказать.

– Господин Тойер, чем могу быть полезен? – спросил врач, глядя на него так терпеливо, словно это был единственный больной в элитном санатории, хотя сквозь закрытую дверь доносились непрестанные телефонные звонки и хлопанье дверей.

– Иногда у меня бывает так, что сердце как будто спотыкается, – сказал Тойер, – и в голову лезут всякие странные мысли. Что когда‑нибудь я вот так расстанусь с жизнью. Да, и еще иногда бывают приступы мигрени, но не так уж часто. – Он замолчал.

Врач тоже с минуту помолчал и, казалось, сам стал немножко больным.

– Это приемная отоларинголога, ухо‑горло‑нос, – тихо сообщил он, наконец. – И вы это, конечно, знаете.

Тойер сумрачно взглянул на него:

– Когда‑то мне тут сделали укол от столбняка в мягкое место. Интересно, от чего? От горла, уха или носа?

– Десять лет назад здесь принимал врач общего профиля. Теперь он скульптор. А мы с тех пор обосновались здесь.

Полицейский удивился вежливости врача и воспринял ее как маленький подарок в этот день сплошных неудач.

– И что, хороший скульптор? – мягко поинтересовался он.

– Я бы сказал: нет. – Врач задумался. – Но он, по‑моему, счастлив.

– Тогда хорошо, – кивнул Тойер и покорно спросил: – Так я, пожалуй, пойду?

– Мне очень жаль, – сказал его собеседник и положил ему руку на колено. – Вы наверняка нездоровы, и вам, пожалуй, следовало бы побывать у коллеги, который специализируется по психосоматическим заболеваниям. Вот что я вам предлагаю. Неплохо бы также взять отпуск и куда‑нибудь съездить. Лучше не одному. И не на Мальорку, там отвратительно.

Тойер покачал головой:

– Мне надо бы еще раз зайти к прокурорше; кажется, я все ей испортил.