|
Честное слово. Вы – великий человек, Питерс, мастер телевизионной иллюзии, лучший в мире коммивояжер по продаже лекарства от всех болезней... Я могу только мечтать о таком обаянии, как у вас. Тогда бы мне не пришлось вечно играть роли второго плана... да, центральные роли второго плана, но ничего такого, за что дают «Оскара» – раздраженные сержанты, серьезные профессора, беспринципные полицейские комиссары, сутенеры‑садисты... Безумные священники стали моей специализацией, хотя я сомневаюсь, что когда‑нибудь смогу сравниться с Дель Клосе в ремейке «Капли». Господи, это было великолепно. Но вы, с другой стороны... финансовая империя, частная телекомпания, собачья будка с кондиционером...
– Это не я. У меня даже собаки нет. – Да, но теперь вы переживаете не лучшие времена. Повторение истории Фауста. Ваша история – парадигма человеческого бытия. Моя история – замкнутый круг из «обедов» и «встреч» с нужными людьми. Дамиан никак не мог сосредоточиться на своем копченом лососе с каперсами. В словах актера была немалая доля правды – и это его огорчало и задевало больше всего. Но Сирота видел лишь внешнюю сторону: грязные махинации прессы и чуть ли не макиавеллиевский заговор против его персоны. Сирота не смог разглядеть ту великую битву за веру, что происходит в душе Дамиана, – битву Господа Всеблагого с Маммоном. Дамиан представлялся ему совокупностью мотивированных побуждений, неврозов и нервных тиков. Дамиан закрыл глаза, стараясь не слушать разглагольствования Сироты, но в темноте за закрытыми веками он увидел... кошмарные твари, исчадия ада, копошились в озерах кипящей серы... яркие живые картины из Блейка и Данте... раньше у него так хорошо получалось отрешиться от неприятного разговора, сосредоточившись на какой‑нибудь фразе из Библии. Он повторял ее про себя снова и снова, как молитву – как мантру. Но сейчас у него в голове засело одно только слово, которое все повторялось и повторялось назойливым эхом. Полынь... полынь... полынь... Звезда полынь, возвещающая начало Апокалипсиса, конца света, к которому приложил руку и сам Дамиан. – Хорошо хоть на время уехать из Голливуда, – сказал Сирота. Он слегка вышел из образа и заговорил в нос. – Насколько я знаю, страна Змеиной реки – весьма живописный край. Надеюсь, что я смогу выбраться посмотреть «Лунные кратеры»[73]. Завтра у меня съемки, а послезавтра – свободный день. Может быть, съездим вместе, вы не хотите? У меня будет свой лимузин... – Я буду занят скорее всего, – сказал Дамиан. – О, ну да, я забыл, – сказала Сирота. – Армагеддон разразится, да? – Именно, – прошипел Дамиан с досадой и, даже не доев своего лосося, снова укрылся за «Wall Street Journal».
* * *
• огонь • 97 НАТУРА – УЗЕЛ – ВЕЧЕР 97 ТАППАН несется по главной улице, размахивая горящим факелом. В глазах – безумие. Следом за ним движется стена ОГНЯ. Вдалеке СЛЫШНЫ ВЗРЫВЫ. ОГОНЬ поднимается вверх по склону к ОСОБНЯКУ ВАЛЕНТАЙНА. Безумный священник, лишь на пару шагов опережающий пламя, бьется о железные ворота особняка. ТАППАН (истошно кричит, надрывая голос) Исчадие ада! Ворота распахиваются, и МЫ СЛЕДУЕМ ЗА ТАППАНОМ, который бежит к переднему крыльцу, и ОГОНЬ у него за спиной уже почти настигает его... – Какой идиот это придумал?! – пробурчал Дэн Остердей, главный пиротехник, высыпая третью порцию пороха по аккуратной разметке‑дорожке, что вела к третьим воротам особняка Валентайна, установленным на вращающейся платформе, которая легко отодвигалась в сторону, позволяя подвижной камере совершить стремительный подъем в гору к фанерному фасаду особняка. |
