Брайен так и не понял, шутит он или нет. В Пи‑Джее появилась какая‑то странная раздвоенность. Он вроде бы здесь и как будто не здесь.

– Где мы? – спросил Брайен.

– Не знаю, – сказал Пи‑Джей. – Но я здесь бывал много раз. Вон там, за этим холмом, поместье Симоны Арлета, медиума с мировой известностью... ну, знаешь, в «Enquirer» про нее писали, что она «самый лучший парапсихолог из всех». А там, на той стороне... – Брайен не смог разглядеть ничего, кроме смазанного белого пятна на горном склоне, – ...там будет волшебный замок какого‑то сумасшедшего кинорежиссера.

– Я ничего не вижу.

– Ты видишь вокруг только опустошение и смерть, правда? Но моя мама‑шошонка и мой дед‑шайенн научили меня видеть иными глазами. И когда я смотрю этими, другими глазами, я вижу... чувствую... как скорпионы копошатся в песке, как койоты крадутся среди кактусов, и...

– А дети ночи? Ты их тоже чувствуешь?

Пи‑Джей отвернулся. Брайен вышел из машины и открыл багажник.

– Не трогай его, слышишь? Я сам его понесу, – сказал Пи‑Джей, прежде чем Брайен успел поднять тело, упакованное в спальный мешок. Из отверстия для лица свисала нога. Утыканная осколками. Пи‑Джей поднял своего мертвого друга и взвалил его на плечо. Никакого трупного окоченения. Из порезов на ноге сочилась свежая кровь. Брайен невольно подумал, а вдруг...

Они поднялись еще выше по склону – уже пешком. Здесь, наверху, было прохладнее, и дышать приходилось глубже. Тропинка была крутой, но там были плоские камни; Брайен почти различал древние ступени, вырезанные в скале.

– Это что, какое‑нибудь древнее святилище?

– Откуда я знаю, – ответил Пи‑Джей. – Мы, индейцы, – мы все для вас на одно лицо, правильно? В Калифорнии не было индейцев равнин, поэтому я ни хрена не знаю, святилище это или просто так. – Но Брайену показалось, что он что‑то скрывает. Во‑первых, Пи‑Джей слишком легко нашел это место. И во‑вторых, здесь все дышало силой. Может быть, прошлые столкновения с вампирами, подумал Брайен, повысили его чувствительность вот к таким вот местам и вообще ко всему, что несет на себе отпечаток некоей потусторонности... но он что‑то чувствовал. Что‑то здесь было. И это «что‑то» будило тревогу. В отличие от Пи‑Джея. Брайену вдруг стало страшно. Хотя солнце светило вовсю, небо было безоблачно ясным, а горы просматривались на несколько миль вокруг.

Наконец Пи‑Джей нашел место, которое искал. Он соорудил из камней некое подобие постамента и положил на него своего мертвого друга. Выл ветер. Кровь, сочившаяся из спального мешка, пропитала песчаник. Страх Брайена не проходил.

– У него не было крови, когда он пришел в первый раз, – сказал он. – Только... бальзамирующий состав.

– Он пил прошлой ночью, – сказал Пи‑Джей.

Как завороженный, Брайен наблюдал за тем, как Пи‑Джей снял рубашку и джинсы. Потом достал из кармана баночку с белой краской и раскрасил себе лицо рукояткой швейцарского армейского ножа. Смотрясь в лезвие, как в зеркало, нарисовал на обеих щеках по змее. Полоснул себя ножом по груди и животу. Кровь потекла на спальник со «Звездными войнами».

Потом Пи‑Джей запел свистящим фальцетом. Слова с гортанными согласными и протяжными долгими гласными. Слов Брайен не понимал, но он чувствовал пронизывающую их печаль. Когда Пи‑Джей запел, он, казалось, преобразился и стал совершенно другим существом. Его бедра слегка покачивались, выписывая волнообразные линии. Он поднял руки к груди и стал ласкать воображаемые груди. Он превращался в свою священную ипостась мужа, который и жена тоже. Потом он завыл. Его язык то вырывался изо рта, то убирался, как бы феллируя ветер.