Книги Ужасы С. П. Сомтоу Валентайн страница 38

Изменить размер шрифта - +
Гульельмо шепчет ему на ухо, что потолок расписал человек по имени Буонарроти, это было восемьдесят лет назад; в течение нескольких лет он работал над этой росписью, лежа на спине на специальных козлах. Мальчик продолжает смотреть наверх, хотя они все стоят на коленях – глаза опущены долу, губы шепчут «Отче наш».

Он думает: "Наш Отец? Уж точно – не мой".

Он смотрит вверх, в лицо Богу. Это видение художника или Бог действительно так изменился, пока вампир спал? Это вполне человеческий Бог, сотворивший Адама по образу своему и подобию. Эрколино думает: «Они отражаются друг в друге, Бог и человек». Для него это новая мысль. Как будто высшее, наиболее недоступное и загадочное сверхъестественное существо вдруг стало чуть более человечным... может, и с ним тоже произошло что‑то похожее? Ибо дух, который вдыхает жизнь в мальчика, называющего себя Эрколино Серафини, сам пьет жизнь из общего страха в людских сердцах.

«Я столько раз видел Бога, – думает он. – Видел его в извержении Везувия, в глазах статуи Юпитера Капитолийского, в безумии герцога Синяя Борода, в бессчетных распятиях и иконах – создание, зачатое в боли. Отец другим, но не мне. Отец людям. Не мне. Но почему этот Бог – другой? Или я, может быть, околдован мертвой рукой Буонарроти?»

Хористы встают с колен. Мальчики собираются вокруг освещенного пюпитра с нотами музыки‑князя Джезуальдо[26]. Эрколино ниже их всех – он не может смотреть поверх голов, но он протискивается поближе к пергаменту. Воск с гигантской свечи падает на страницу. Ему не знаком этот метод нотации, но он без труда понимает принципы записи. А когда начинается музыка – это Магнификат[27], – у него перехватывает дыхание от ее дерзкой смелости. Линии мелодии перекручены в фантастическом плетении. Гармонии – странные, резкие и отрывистые. Эта музыка преображается в нечто иное еще до того, как ты успеваешь ее ухватить, ее неожиданные аккорды отражаются эхом сами в себе, эхо накладывается на эхо, как серия незаконченных скульптур...

Кто мог написать эту музыку? Это – не совершенная музыка. Это музыка неуверенности и боли... человеческая музыка. И снова мальчик‑вампир задумывается: это он сам изменился или все‑таки мир?

Опять на коленях, во время очередного респонсория[28], он шепчет Гульельмо:

– Можешь мне его показать, этого князя Венозы, этого Джезуальдо?

Гульельмо показывает глазами в сторону алтаря, где устроена ложа коллегии кардиналов. Среди фигур в красных плащах – один человек во всем черном. У него мрачный, угрюмый вид. Он чем‑то обеспокоен. Может быть, его тревожит собственная музыка.

– Говорят, он убил свою жену, когда застал ее с другим мужчиной in flagrante [29], – говорит Гульельмо.

– Задушил ее! – радостно подтверждает другой мальчик‑хорист с верхнего ряда.

– Глупости ты говоришь... он ее зарубил мечом... а тому человеку отрезал яйца, – говорит Гульельмо. – И кстати, хочу попросить у тебя прощения. Ну... когда я сказал, что у тебя нет таланта. Я никогда не стану полноценным мужчиной, но все равно я мужчина в достаточной степени, чтобы признать, когда я не прав. У тебя подходящее имя, Серафини[30].

Но Эрколино его не слушает. Его взгляд прикован к человеку, который стоит на коленях рядом с безумным композитором. Он весь какой‑то всклокоченный, неопрятный; он смотрит по сторонам; его камзол не сочетается с плащом, на его левом чулке зияет огромная дырка. Кто это, интересно, думает мальчик‑вампир, и как он попал в кардинальскую ложу. Похоже, его потрепанный вид ничуть его не смущает.

Быстрый переход