Книги Ужасы С. П. Сомтоу Валентайн страница 41

Изменить размер шрифта - +
Он копировал голос почти идеально, хотя на высоких нотах его собственный голос слегка напрягался. Модуляции и акцент – не совсем британский, но и не американский, – все это присутствовало. Да, в голосе Эйнджела не было той неземной чистоты, которая так поражала в голосе Валентайна... когда слушаешь Валентайна, кажется, что мальчик даже не дышит. Когда Тимми пел, это был непрерывный поток чистой музыки... Зато у Эйнджела было что‑то другое, свое. Тоже по‑своему притягательное... налет совращенной невинности, искренний, без аффектации пафос, который может происходить только из неподдельной боли. Его музыка не парила над миром, как музыка Валентайна; его музыка была вся пронизана миром – совсем не по‑детски.

Он заметил, что она на него смотрит, и резко умолк.

Он улыбнулся:

– Наверное, это неправильно – репетировать в таком месте... ну, то есть... где мертвые люди.

Они подошли к могиле Джейсона. Он был похоронен на более скромном секторе кладбища, в аллее между двумя рядами декоративных кустарников. Здесь надгробия располагались почти вплотную друг к другу. Тут не было ни души, даже туристов не наблюдалось. Памятники не отличались особой изобретательностью: обычные ангелы и кресты. Вокруг росли пальмы и кипарисы.

Эйнджел Тодд тактично отступил в сторонку, когда Петра подошла к могиле сына и положила розы на каменную плиту. Надгробие было самым простым: только слова ДЖЕЙСОН ШИЛОХ и даты, вырезанные строгим шрифтом. Отец хотел устроить тут что‑нибудь монументальное – может быть, скорбящего ангела с распростертыми крыльями, – но в этом вопросе Петра проявила твердость.

Свет струился сквозь ветви деревьев. Смога сегодня почти не было, и небо было синее обычного.

Она постояла перед могилой. Может быть, сегодня ей наконец удастся поплакать. Но нет. Плакать она не могла. Ей виделся только кошмар: мертвый мальчик, уже гниющий... он спускается с лимонного дерева, чтобы заключить ее, Петру, в свои эдиповы объятия. Она снова разнервничалась и полезла в сумочку за адвилом.

И вдруг почувствовала руку у себя на плече.

– С вами все нормально?

– Да. Наверное.

– Он покончил самоубийством, да? Мне почему‑то так кажется.

– Да. – Она подняла глаза. Эйнджел смотрел мимо нее, на могилу – в могилу, как будто просвечивал камень рентгеном. – Он повесился. На нем был плейер с наушниками, и когда я его нашла, у него там играла песня Тимми Валентайна. – Почему она об этом рассказывает? Сегодня она уже посетила сеанс групповой терапии. Может, она потихонечку привыкает к этой самой терапии? Как к какому‑нибудь наркотику?

– То есть у нас с вами есть кое‑что общее. Мы оба как‑то связаны с Тимми Валентайном. Он нас преследует. Вы считаете, что он убил вашего сына, а мне нужно стать им, чтобы сделаться богатым и знаменитым.

– Он не убивал моего сына, – сказала Петра. – Я не верю во всякие сатанинские послания. Я не верю, что музыка может убить... если я начну в это верить, я сойду с ума.

– Тогда что в нем было такого, в этом мертвом певце, что цепляет нас до сих пор?

– Знаешь, ты прав. Хотя это еще не факт, что он мертв... Симона Арлета говорит, что сегодня она нам выдаст некое грандиозное откровение. Относительно Валентайна.

– Можно, я розу понюхаю? – спросил Эйнджел, опустился рядом с ней на колени и взял с надгробия розу. Самую красную. – Да нет, он мертвый. Совсем. – Он понюхал розу. – Вкусно пахнет. Хотя она тоже мертвая. – И тут, похоже, его настроение опять поменялось. – А я люблю мертвых, – сказал он тихо. – Я бы хотел умереть. Жалко, что я не ваш сын.

– Как ты можешь так говорить, Эйнджел?

Он ей не нравился, этот мальчик.

Быстрый переход