Глаза светились для него одного.

Это было мгновение полной ясности; его «я» растворялось в океане вселенской любви; пульс у него на шее отстукивал медленный блюзовый ритм; он чувствовал, как богатая и ароматная кровь хлюпает по его артериям.

Глаза девушки стали мечтательными и любящими. И этот «пойдем‑в‑постель» взгляд.

– О да… – Слова нежным дыханием сорвались с прекрасных губ. – Да… я хочу отправиться с тобой в постель. Я хочу тебя…

Реальность взорвалась потоком безжалостного белого света. Потом его лицо безвольно шмякнулось обо что‑то твердое. От шока он охнул. Лицом он вжимался в холодную и шероховатую кирпичную стену; немилосердный свет галогенной лампы поблескивал на проступающих на кирпиче кристаллах селитры.

– Ну что, теперь веришь? – вполголоса осведомилась Электра. – Теперь ты веришь в вампиров?

Дрожа всем телом, Дэвид кивнул. От пережитого шока дыхание с хрипом вырывалось у него изо рта. Только сейчас он осознал, что Джек Блэк, наверное, потянулся, схватил и оттащил его от трупа, а затем вжал лицом в стену, чтобы прервать гипнотическую власть – захват вампира.

А у него за спиной, там на столе – в ярком свете галогенной лампы – мертвое нечто ухмылялось, подергивалось и хихикало.

– Теперь ты поверил, – выдохнула ему в ухо Электра. – Вопрос вот в чем: ты собираешься сбежать, как сбежал твой отец? Или ты останешься и будешь бороться с ними?

3

В подвале, в полном одиночестве.

Тени кругом живые.

По крайней мере так казалось стоящей у стены Бернис Мочарди. Она повела фонарем вправо, влево, посветила впереди себя, потом за спину.

Хорошо бы они поторопились, перестали таращиться на этот проклятый труп в подвальной кладовой и поднялись наверх, черт бы их побрал. Наверху она еще застанет последние крохи дневного света.

Господи мой Боже. Сердце частило и частило. Вот чего я хочу: я хочу купаться в лучах солнца, хочу стоять на улице и кожей чувствовать свежий воздух и тепло солнца.

У ног ее шебуршились тени.

Тени играли с ней в злые игры. Как бы быстро она ни водила фонарем, они всегда успевали убежать, чтобы притаиться в каком‑нибудь углу, а потом выпрыгнуть ей в лицо и…

Заткнись, сказала она воображению, снова понемногу бравшему верх.

Глубоко вздохнув, она принялась вышагивать по обложенному кирпичом сводчатом склепу.

Когда она приблизилась к узкому концу подвала, луч фонаря высветил груды хлама, старые стульчаки от унитазов на полке, прислоненный к стене ржавый остов кровати, а за всем этим – стальную дверь.

Что заметила? Дверь? Нет, это дверь притянула к себе мой взгляд.

Слыша, как скрипят по кирпичному полу подошвы туфель, Бернис робко подошла ближе. В свете фонаря поблескивали два новых замка.

Она вообразила себе, что было бы, будь эта дверь стеклянной.

Что бы она там увидела?

Что там кто‑то приложил ухо к двери, прислушиваясь к ее шагам?

А что позади этого слушателя?

Наверное, туннель, идущий в недрах скалы под городом, под рекой, потом вгрызающийся в холмы, чтобы выйти там, где, ожидая возвращения своего хозяина и господина, стоит, подобно крепости, дом старого Джорджа Леппингтона?

Будто против воли, она сделала еще несколько шагов к двери.

Осторожно постучала в нее костяшками пальцев. Дверь отозвалась перезвоном, напомнив ей камертон.

Бернис склонила голову набок.

Что лежит там за дверью?

Тайна.

Глубокая, неизъяснимая тайна, полная пурпурной тьмы. Тайна, чреватая древней магией.

И снова она подняла руку и легонько, совсем легонько, постучала по двери.

А в ответ – каскад ударов. Как будто с той стороны в дверь ударяли тараном…

Клац… клац… клац… клац…

Словно эта стальная пластина – чудовищный колокол, что гудит и трясется под гигантским языком.