Но плевать на это, решила Ди, правда, только в том случае, если и мне достанется моя доля этого пирога.

Она представила себе, как он смотрит на нее сверху вниз ледяными полными угрозы глазами. От наслаждения у нее по коже пробежали мурашки. Теперь она почти чувствовала, как его жесткие пальцы охватывают ее грудь, потом скользят вверх‑вниз по обнаженному животу, прежде чем ущипнуть соски.

Боже, он может сильно ущипнуть, сердце стучало у нее в ушах. Так сильно, как только пожелает.

Мне нравится, когда трогают мои соски, потом сжимают. Потом покусывают крепкими зубами, пока пальцы скользят вниз между моих ног.

О… черт. О черт. Я не могу ждать. Не могу ждать. Никаких там вокруг да около. Пройди внутрь, девочка.

Какой план?

Это просто, Ди.

– В этом вся ты, милочка, – сказала она самой себе этаким игривым имейте‑меня‑как‑хотите‑мальчики голосом.

Она хихикнула.

Нет, Ди. План. Просто подойди к задней двери гостиницы. Татуированный секс‑мальчик будет, вероятно, перетаскивать ящики с пивом из подвала, готовя бар к субботнему вечеру, что в Леппингтоне приравнивается к большой попойке. Ну, вскоре ты меня употребишь, секс‑мальчик. Она представила себе округлые холмы его ягодиц; она почти чувствует, как хватает их, когда он начинает наяривать в нее.

Ощущение зуда между ног уступило место безумному жжению.

О боже, да будто у нее в промежности колется тысяча булавок.

Ноги сами пошли быстрее. Вверх по берегу, по насыпи, слева – кирпичная стена заднего двора, справа – булькает река. Потом… вниз, снова к воде. Вниз под темные, темные ивы…

Где мальчики и девочки играют в больницу.

М‑м‑м… Она вспоминает это. Как ее трахал под ивовыми деревьями этот, как его… парнишка с картофельного фургона.

От возбуждения она пошла скорее, крохотные сандалии то и дело скользили по песчаной насыпи. Оба берега реки были пусты. На реку выходили лишь зады нежилых зданий. Мода на апартаменты с видом на реку для тех, кто идет в гору и вот‑вот удачно сделает карьеру, еще не коснулась Леппингтона.

Здесь царила тишина, если не считать булькающего шепота реки; та тишина, которой всегда сопутствует ощущение изоляции, – и это при том, что до рыночной площади рукой подать, вон она, совсем близко за чередой зданий, включая и «Городской герб».

Впереди ей уже виден пролом в трехметровой кирпичной стене, ведущий на задний двор «Городского герба».

Дыхание ее стало тяжелым.

Да что с тобой, Ди, тебе не можется, так хочется групповухи, а?

Жжение меж срамными губами окончательно перешло в яростный зуд. Старый, давний зуд, который ей так хорошо известен.

Будто корове, у которой чешется шкура, ей хотелось потереться о что‑нибудь твердое. Что‑то чертовски твердое… о да.

Еще двадцать шагов, и она окажется у ворот. Она не сомневалась, что ей хватит и десяти минут, чтобы, как по волшебству, извлечь из штанов мистера Блэка. Осталось пройти низинку с кущей ив. Потом еще десять шагов, и элегантные сандалии вынесут ее ко входу на задний двор гостиницы.

Иисусе, этот зуд. Его просто нужно потереть – крепко потереть, чертовски КРЕПКО.

Она заскользила по песку на тропинке под ивами. И опять упала.

– Черт… бля.

Встав в полутьме, она стерла грязь с юбки, натянутой у нее на ягодицах, как кожа на барабане.

– Вы не ушиблись?

О срань небесная!

Охнув от удивления, Диана оглянулась по сторонам.

В полутьме стоял мужчина. Стоял даже не на тропинке, а у самой кромки воды. Ветви ив обрамляли его точно рама. С тем же успехом это мог быть портрет, висящий в воздухе.

– Простите, я не хотел вас напугать.

При звуке этого голоса она вдвойне удивилась: он звучал так вежливо, даже заботливо – с американским акцентом.